– Ого, мы кого-то ждем? – удивился Богдан, разглядывая заставленный стол.
– Нет, просто решила, что пора перестать ужиматься в вопросах еды, – с улыбкой ответила Мария. – Выписали небольшую премию, вот и захотелось побаловать себя чем-то вкусным.
Она не сомневалась: Богдан обязательно поделится новостью с Надей и между делом упомянет о забитом холодильнике. Он всегда рассказывал матери обо всём, не задумываясь, что тем самым подсказывает ей лишнее.
Так и произошло. Вечером, беседуя с Надей по телефону, Богдан оживлённо сообщил:
– Да, у Марии премия, накупила всего… Мясо отличное, завтра гуляш собирается готовить. Заходи, если что, угостим.
В понедельник они ушли на работу. Перед выходом Мария включила камеру. В течение дня она не могла сосредоточиться: то и дело поглядывала на часы, теряясь в догадках — уже приходила или ещё нет?
Богдан пребывал в приподнятом настроении, предвкушая ужин. Даже отправил ей забавную картинку в мессенджере. Марии стало его жаль — впереди его ожидало горькое разочарование.
Домой они вернулись вместе. В квартире стоял сладковато-приторный аромат духов Нади «Красная Москва».
– О, мама заходила! – обрадовался Богдан. – Наверное, цветы полила.
Мария ничего не ответила и прошла на кухню. К холодильнику она даже не приблизилась. Вместо этого принесла стремянку, взобралась наверх и сняла камеру.
– Ты что делаешь? – Богдан замер в дверях, растерянно глядя на неё. – Зачем ты туда полезла?
– Присядь, Богдан, – спокойно произнесла Мария, хотя пальцы её слегка подрагивали. – Нам нужно кое-что увидеть.
– Что именно? Мария, ты опять начинаешь? Ты камеру установила?! Ты вообще в своём уме? Это уже паранойя — следить за родной матерью!
– Если она ничего не брала, тебе волноваться не о чем, – твёрдо сказала Мария. – А если брала… ты должен знать правду.
Она вставила карту памяти в ноутбук. Богдан стоял за её спиной, тяжело дыша. Внутри у него кипела злость — он был уверен, что жена всё это придумала из жадности.
На экране появилась их кухня. Время — 11:30 утра.
Дверь открылась. В кадр вошла Надя. Не в домашнем халате, а в пальто, с двумя большими клетчатыми сумками в руках — крепкими, хозяйственными.
Сначала она действительно подошла к подоконнику и пощупала землю в горшке с фикусом. Богдан удовлетворённо фыркнул:
– Вот видишь? Я же говорил!
Однако цветок так и остался без воды. Надя развернулась и уверенно направилась к холодильнику. Открыв дверцу, она замерла на мгновение — лицо её осветила довольная улыбка. Поставив сумки на пол, она принялась неторопливо перекладывать продукты с полок в свои баулы.
Сначала отправился сыр. Затем упаковка нарезки. После этого она достала говядину, прикинула её на вес и тоже убрала в сумку.
– Мама… – выдохнул Богдан, и голос его дрогнул.
Но Надя продолжала. В сумку исчезла форель, следом — пачка сливочного масла. Открыв ящик для овощей, она выгребла оттуда половину помидоров и огурцов.
На этом она не остановилась. Закрыв холодильник, Надя перешла к шкафам. В сумку отправились чай, банка кофе, коробка конфет, купленная Марией, и даже, к её ужасу, начатая пачка стирального порошка, стоявшая в углу.
– Зачем ей порошок? – прошептал Богдан. – Я же ей на прошлой неделе пять килограммов покупал…
На записи было видно, как Надя утрамбовывает добычу и с трудом застёгивает молнии. Сумки явно потяжелели. Кряхтя, она подняла их. И перед самым уходом сделала то, что окончательно подкосило Богдана: достав из кармана пальто надкусанное яблоко, принесённое с собой, положила его на стол, а со стола забрала вазочку с печеньем, высыпав содержимое в карман.
После этого она выключила свет и вышла.
Видео оборвалось. В кухне повисла напряжённая тишина. Было слышно лишь гудение холодильника — того самого, который снова оказался почти пустым.
Богдан медленно подошёл к окну и опустился на подоконник. Он сидел, склонив голову, не произнося ни слова. Мария видела, как на его скулах играют желваки. Рушился образ безупречной матери, который он хранил в душе с детства.
– Она нас обворовывает… – глухо произнёс он наконец. – Не потому что голодает. Просто так. Как саранча.
– Она уверена, что имеет на это право, – тихо ответила Мария. – Для неё всё твоё — значит её. А я здесь будто посторонняя.
