– Мам, мы просто обсуждали разные варианты…
– Обсуждали, значит, – кивнула Татьяна. – Ясно.
Она поднялась из-за стола, собрала пустые тарелки и отнесла их на кухню. Задержавшись у раковины, уставилась в окно. Во дворе ветер раскачивал скрипучие качели, а на скамейке сидела соседка Галина и бросала крошки голубям. День как день, всё привычно и спокойно, но внутри вдруг стало зябко и пусто, словно кто-то распахнул настежь окно прямо в душе.
Вернувшись в комнату, она увидела ту же гнетущую тишину. Дарына что-то выводила фломастерами на салфетке, Славко катал по ковру игрушечный самосвал. Маричка вновь уткнулась в экран телефона. Тарас выглядел так, будто мечтал исчезнуть без следа.
– Итак, – произнесла Татьяна, опускаясь на своё место. – Сейчас вы меня выслушаете.
Говорила она ровно, без крика, но в голосе зазвучали стальные нотки. Ивану эта интонация была знакома с детства: именно так мать разговаривала с директором школы, когда её вызывали из‑за очередной проделки сына. Она не повышала тон, однако после её слов оправдываться начинали другие.
– Мне шестьдесят три. Тридцать один год я проработала учителем младших классов. Сейчас на пенсии, но продолжаю вести продлёнку – и потому что люблю детей, и потому что дополнительные гривны никогда не лишние. За коммунальные услуги плачу вовремя. Долгов нет, кредитов тоже. Квартира приватизирована – она принадлежит мне и только мне.
Маричка отложила телефон и внимательно посмотрела на свекровь.
– Маричка, ты сказала, что у меня дома пахнет старостью, – спокойно продолжила Татьяна. – Давай уточним, чем именно здесь пахнет. Пирогами, которые я с шести утра для вас готовила. Геранью на подоконниках – она, между прочим, воздух очищает. Чистым бельём, потому что я каждую неделю стираю и глажу, хоть и живу одна. Может, мазью для коленей, которую наношу перед сном – суставы уже не те. Но это не запах старости. Это запах жизни. Долгой и честной. И мне за неё не стыдно.
Она сделала паузу и обвела взглядом всех по очереди. Иван сидел, заливаясь краской. Маричка выпрямилась. Тарас замер с чашкой, не донеся её до губ.
– Теперь о квартире, – Татьяна сцепила пальцы на столе. – Каждая стена мне здесь родная. Эти обои мы с Николаем клеили, когда Ивану было пять. Он тогда макнул кисточку в клей и умудрился прилепить газету себе на лоб. Помнишь, Иван?
Тот слабо улыбнулся и кивнул.
– На этом полу он сделал свои первые шаги. На этом подоконнике стоял его первый кактус, принесённый из школы и названный Борисом. Для вас это стены и линолеум. Для меня – вся жизнь. И продавать её ради чьей-то ипотеки я не собираюсь.
– Татьяна, я вовсе не это имела в виду… – начала Маричка.
– Именно это, – перебила та, без раздражения, скорее устало. – Ты всё подсчитала. Трёхкомнатная в этом районе стоит миллионов пять-шесть. Однокомнатная в новостройке – два с половиной. Разница – около трёх миллионов, солидная помощь в выплате кредита. Я понимаю расчёт. Возраст у меня почтенный, но соображаю я ещё ясно.
Маричка закусила губу. Тарас поставил чашку и взглянул на неё, но она не ответила.
– А теперь скажу главное, – Татьяна выпрямилась. – Иван, ты мой единственный сын, и я тебя люблю. Но если тебе кажется, что мать стоит переселить в однокомнатную, чтобы вам жилось просторнее, значит, я где-то ошиблась в воспитании. И это уже моя ответственность.
Иван вскинул голову.
– Мам, я так не думаю! Это Маричка предложила, я сразу сказал, что ты не согласишься…
– Подождите, – Маричка подняла ладонь. – Не нужно делать из меня чудовище. Я предложила разумное решение. Многие так поступают.
– Многие и детей в детдом отдают, – тихо заметила Татьяна. – Это ведь не значит, что так правильно.
На кухне пронзительно засвистел чайник. Татьяна поднялась и пошла выключать его. Руки слегка дрожали, но голос оставался твёрдым – и это придавало ей сил.
Она налила себе чай и снова посмотрела в окно. Галина всё ещё сидела на скамейке, голуби суетились у её ног. Мирная картина. Татьяна вспомнила, что у Галины двушка, а дети перебрались в Харьков, звонят раз в месяц. И живёт же как-то. Хотя, может, и жалуется – только не ей.
Когда она вернулась в комнату, Маричка что-то сердито шептала Ивану. Тот сидел, сцепив пальцы и глядя в пол. Тарас увлечённо перелистывал старый журнал с книжной полки, будто ничего интереснее в мире не существовало.
– Тарас, – неожиданно обратилась к нему Татьяна. – А ты что скажешь?
Он вздрогнул и поднял глаза.
– Я? – растерялся он. – Ну, вообще-то…
– Ты здесь сидишь, торт принёс, мои пирожки ел. Тоже считаешь, что у меня тут «воняет» и пора продавать квартиру?
Тарас мгновенно покраснел – от шеи до самых корней волос. На его светлой коже это было особенно заметно.
– Татьяна, – проговорил он, прочистив горло. – У моей бабушки в деревне дом стоит с пятьдесят восьмого года. Половицы там скрипят так, что через дорогу слышно. И пахнет печкой и сушёными яблоками. Я каждое лето туда езжу, потому что нигде мне так спокойно и хорошо не бывает. Это не старость пахнет. Это прожитая жизнь. И я бы тот дом никогда не продал.
В комнате повисла тишина. Маричка посмотрела на Тараса так, словно он её предал. Он лишь пожал плечами.
– Ты спросила моё мнение, Татьяна.
