Она положила трубку, затем открыла список заблокированных контактов и внесла туда его номер. Следом отправился туда же номер Ларисы. И все остальные телефоны, так или иначе связанные с ними.
Наступила тишина. Настоящая — без внезапных вибраций и резких трелей.
Она подошла к окну. Во дворе было безлюдно. На скамейке под оголёнными ветками сирени примостился бездомный пёс, щурясь от моросящего дождя. Мир жил своей жизнью — суровый, равнодушный и в этом равнодушии по‑своему прекрасный.
За этот день она успела многое. Сходила в суд и передала дополнительные бумаги по делу о разводе. Встретилась с адвокатом, вручила ему копии записей с камеры наблюдения. Заказала новую, более мощную, для подъезда. По дороге купила продукты: свёклу, картофель, пучок укропа. И бутылку недорогого, но достойного красного вина — для себя.
Вечером она приготовила тот самый суп. Запах чеснока, свёклы и свежего укропа разошёлся по квартире, окончательно вытеснив следы чужих духов и разговоров. Она налила вина, села за стол одна и ела неторопливо, наслаждаясь каждым глотком. Было действительно вкусно.
Поздним вечером, когда за окном окончательно стемнело, а дождь перешёл в мокрый снег — первую колючую крупу зимы, — в дверь вновь раздался стук. Тихий, нерешительный.
Елена вздрогнула, но страха не почувствовала. Подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял Александр. Один. Без пальто, в той самой куртке, промокший, растрёпанный. Он не нажимал на звонок — лишь стучал костяшками пальцев.
Она распахнула дверь полностью, без цепочки, и молча посмотрела на него.
— Пусти… — прошептал он. Глаза покраснели и опухли. — Пожалуйста. Я… я не к маме. Я никуда не пошёл. Просто бродил. И всё понял. Всё.
— Что именно? — спокойно спросила Елена.
— Что я… что мы… что ты была права. Во всём. Она сегодня требовала, чтобы я шёл в суд, оспаривал твоё право. Говорила, что найдёт адвоката, всё устроит. А я… не смог. Сел на лавку и сидел. И вдруг понял — не хочу. Не хочу судиться с тобой. Не хочу что‑то отбирать. Я просто устал. Устал её бояться. Устал оправдываться. Устал быть одновременно плохим сыном и плохим мужем.
Он говорил сбивчиво, слова путались, застревали. Слёзы стекали по щекам, смешиваясь с дождевой водой.
Елена смотрела на этого большого, промокшего, надломленного мужчину. И внутри не откликнулось ничего — ни жалости, ни любви. Лишь лёгкая грусть, как по давно пережитому, чужому несчастью.
— Хочешь зайти согреться? — наконец произнесла она. — Заходи. Снимешь мокрую одежду.
Она впустила его, показала на табурет в прихожей и принесла из ванной сухое полотенце. Он сел, уткнулся в ладони и молча дрожал.
— Я не за тем, чтобы всё вернуть, — глухо сказал он в полотенце. — Понимаю, дороги назад нет. Ты не простишь. Да и я больше так не могу. Я пришёл сказать, что не стану мешать. Суд, развод — ничего оспаривать не буду. Квартира твоя. И… прости. Хотя теперь это, наверное, уже ничего не значит.
Елена стояла, опершись на косяк, слушала и лишь кивала.
— Хорошо, — ответила она. — Спасибо, что сказал.
— Она… она не отступит, — поднял он к ней мокрое лицо. — От меня, может быть. Но от тебя — вряд ли. Будет писать жалобы, ходить по инстанциям… Она как танк.
— Пусть ходит, — спокойно пожала плечами Елена. — У меня теперь есть опыт. Есть адвокат. И есть решимость. Твой уход я пережила. Переживу и её нападки.
Он снова опустил голову, затем поднялся и вернул полотенце.
— Я пойду.
— Подожди, — неожиданно остановила его она. Сходила на кухню и вернулась с термосом. — Вот. Горячий чай. Возьми. И… выздоравливай, Александр. Не как муж. Как человек.
Он крепко сжал термос, кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел.
Елена закрыла дверь. На этот раз не прислонялась к ней — просто повернула ключ в замке. Затем отправилась на кухню, вылила остатки остывшего супа в раковину, вымыла кастрюлю. Двигалась спокойно и методично.
Потом устроилась в кресле у окна, закуталась в плед и смотрела, как снежная крупа ударяется о стекло, тает и стекает тонкими струйками. Внизу из подъезда вышел Александр. Он шёл, не оглядываясь, с термосом в руке и вскоре исчез за углом дома.
Она осталась одна. Совсем одна. Но это одиночество больше не пугало. В нём ощущалась свобода — как в этой квартире с высокими потолками. Здесь было чем дышать. Здесь начиналась жизнь.
Она взяла со стола свидетельство о праве собственности и снова посмотрела на своё имя. Затем открыла ноутбук, зашла на сайт украинского реестра прав на недвижимость и проверила статус. Всё было чисто: ни обременений, ни исков.
Завтра наступит новый день. Она выйдет на работу. Вечером, возможно, позвонит подруга Екатерина, с которой они давно не виделись. А может, она сама наберёт её. Сходят в кино. Или просто посидят за чашкой кофе и поговорят.
Жизнь — её жизнь — продолжалась. Не та, что была «у них». А её собственная. Со своими правилами, своими запахами и тихими вечерами.
Она погасила свет и осталась сидеть в темноте, глядя на огни в окнах напротив. В одном окне кто‑то отмечал праздник — мелькали тени, доносился смех. В другом — такой же одинокий человек, как и она, смотрел телевизор.
Мир был огромным и разным. И в нём нашлось место для неё. Для Елены. Просто Елены. Без приставок «жена», «невестка». Просто человека, который выстоял.
Снег за окном усилился, ложась на тротуар первым неуверенным слоем. Ноябрь подходил к концу. Скоро зима.
А она была дома. В своём доме. И дверь была заперта на её замок.
