— Добрый вечер, Ганна, — ровным голосом произнесла Оксанка. — Что вы здесь делаете? Квартира оплачена, можете оставаться до конца срока.
— Оксанка, ну сколько можно, — Богдан поднялся, пытаясь придать лицу выражение оскорблённого достоинства. — Мы уже три дня без электричества сидим. Ты понимаешь, что я из‑за этого работать не могу? Мои инвестиционные проекты замерли. Мама даже душ принять не может! Это жестоко с твоей стороны. Всё потому, что я не вымыл посуду? Я же говорил — у меня аллергия на эту химию, я не умею с ней обращаться!
Оксанка смотрела на него так, словно перед ней стоял незнакомец. Взрослый, крепкий мужчина сетует на «аллергию», пока его жена тянула две работы сразу.
— Богдан, — тихо сказала она. — Ты не только с бытовой химией не справляешься. Ты в принципе не научился быть ни мужчиной, ни взрослым человеком. Свет отключили за долги, потому что я больше не перевожу деньги на твой счёт. Тебе тридцать два. Руки и ноги на месте. Почему ты сам не оплатил квитанцию?
— А чем? — взвилась Ганна. — Чем он должен был платить? У него творческий кризис! Он в поиске инвесторов! Ты обязана была обеспечить ему надёжный тыл! Это долг жены! Мужчина — голова, а ты…
— А я — та шея, что эту голову таскала, пока не свело, — перебила её Оксанка. — Достаточно. Представление окончено. Сегодня днём я подала на развод. Со следующей недели квартира уходит в субаренду, хозяин предупреждён. У вас есть семь дней, чтобы подыскать другое жильё.
Богдан застыл. Мир, построенный им на фундаменте Оксанкиного терпения, трещал и осыпался.
— Развод? — выдохнул он. — А как же… Кто готовить будет? Ты же знаешь, у меня желудок, мне нельзя есть где попало!
В этот момент распахнулась дверь подъезда, и на улицу вышел Александр. Он собирался отвезти Оксанку к юристу и, похоже, услышал последние слова. Подойдя, он молча встал рядом. Спокойный, уверенный, с лёгким ароматом дорогого парфюма и кожи — на его фоне Богдан выглядел особенно жалко.
— Всё в порядке, Оксанка? — поинтересовался Александр, глядя на Богдана как на назойливую муху.
— Абсолютно. Просто сообщаю людям, что бесплатная столовая закрылась навсегда.
Ганна мгновенно сменила стратегию. Прижав ладонь к груди, она театрально закатила глаза.
— Ой… Богдан, сердце… Дышать нечем! Видишь, она привела своего ухажёра, чтобы добить бедную мать! Оксанка, это грех! За наши слёзы тебе воздастся!
— Мам, перестань! — Богдан подхватил её под руку. — Оксанка, ты видишь, до чего её довела? Ты смерти её хочешь?
Оксанка спокойно достала телефон.
— Я вызываю «Скорую», Ганна. Если врачи подтвердят приступ — оплачу вам неделю в частной клинике. Но если это очередная сцена — завтра же освободите квартиру. Вызывать?
Свекровь тут же «поправилась». Она выпрямилась, поправила шарф и метнула в Оксанку взгляд, полный злобы.
— Смотри-ка, поумнела! Захлебнись своим богатством! Пойдём, сын. Нам здесь делать нечего. Мы ещё найдём ту, что оценит твою душу, а не деньги. Эта мещанка тебя никогда не понимала!
Они удалились. Богдан шёл, сгорбившись, а Ганна яростно шептала ему что-то, размахивая руками. Две фигуры растворялись в сумерках — люди, так и не осознавшие, что любовь — это не только когда тебя кормят, но и когда ты готов делиться хлебом.
Шесть месяцев спустя.
Оксанка стояла на террасе уютного загородного дома, который Александр снял на лето. В ладонях — чашка ароматного травяного чая. На столе — лёгкий ужин: запечённая рыба с овощами. Она приготовила всё сама, но теперь это было не обязанностью, а радостью. Александр чистил рыбу вместе с ней, они смеялись, обсуждали новый проект и спорили, какой фильм включить вечером.
Её жизнь изменилась кардинально. Она перешла на менее нервную, но более прибыльную работу — оказалось, без «семейного балласта» энергии стало в разы больше. Мама Оксанки сияла новой улыбкой и чувствовала себя прекрасно.
Иногда до неё доходили новости о бывшем муже через общих знакомых. Богдан и Ганна перебрались в крошечную однокомнатную квартиру на окраине — наследство от покойной сестры свекрови. Богдан устроился… курьером. Говорили, что продержался он всего неделю — то ли «повредил ногу», то ли просто устал ходить. Теперь он снова жил за счёт матери, а та тратила скромную пенсию на «диетические продукты для сыночка». Они всё так же искали инвесторов и «ту самую», способную разглядеть гениальность Богдана. Но желающих бесплатно содержать «бриллиант» больше не находилось.
— О чём задумалась? — Александр обнял её сзади за талию.
— О том, — улыбнулась Оксанка, — как важно вовремя посолить суп.
— Даже так?
— Именно. Нужно вовремя понять: если кормишь человека насильно, ты лишаешь его шанса научиться добывать еду самому. А себя — шанса быть счастливой.
Она повернулась к нему и встретилась с ним взглядом. Больше она не была «кормилицей». Она стала женщиной, которую любят.
В небе над Львов загорались первые звёзды. В тот вечер Оксанка впервые за долгие годы не размышляла о завтрашнем завтраке. Её мысли были о другом: жизнь — это не бесконечное служение, а ещё и радость. И именно она оказалась самой яркой и вкусной приправой из всех.
