Запечённая утка с яблоками наполняла комнату тёплым сладковато-пряным ароматом — таким, что обычно ассоциируется с уютом и семейным теплом. Но Александре чудилось совсем другое: будто в воздухе застыла тяжёлая духота и привкус неискренности. На столе, покрытом безупречно белой накрахмаленной скатертью, переливался фамильный хрусталь — тот самый, который Татьяна доставала лишь по особым случаям. Однако сегодня повода для праздника не было. Наступил сороковой день после смерти Василий.
За столом собрались «родные». Муж Александры, Богдан, занял место во главе, с явным аппетитом расправляясь с картошкой и время от времени подливая себе коньяк. По правую руку от него сидела Галина — свекровь с вечно поджатыми губами и колючим, цепким взглядом, будто у строгого ревизора. Напротив Александры устроилась Кристина. Кристина.
Для Александры она давно стала настоящей занозой. Яркая, шумная, с вызывающим макияжем даже на поминках, Кристина привыкла получать желаемое без особых усилий — желательно за чужой счёт. Уже около десяти лет она нигде не работала, прикрываясь ролью матери-одиночки, хотя её «Мирон» недавно отметил шестнадцатилетие.
Александра бездумно водила вилкой по тарелке. Внутри по-прежнему зияла холодная пустота. Василий, профессор архитектуры, ушёл внезапно — подвело сердце. Последние сорок дней она словно существовала в тумане: похороны, документы, визиты к нотариусу. И всё это время чувствовала на себе оценивающие взгляды родни мужа.
— Александра, ну хоть немного поешь, — приторно мягко произнесла Галина, аккуратно промокая губы салфеткой. — Василий, царствие ему небесное, уже не вернуть. Слёзы ничего не изменят. Надо жить дальше. О живых подумать.
«О живых…» — глухо отозвалось в сознании Александры. Она посмотрела на свекровь, но промолчала.
— Татьяна права, — неожиданно оживилась Кристина, отодвигая пустую тарелку и складывая руки на груди. На губах мелькнула странная, почти хищная улыбка. — Жизнь ведь продолжается. И раз уж мы все собрались по-семейному, предлагаю обсудить один вопрос.
Богдан неловко кашлянул и поспешно взялся за рюмку. Александра заметила, как он отвёл взгляд к окну.
— Какой ещё вопрос, Кристина? — тихо спросила она. Голос звучал глухо, будто доносился из глубины.
— Разумеется, о наследстве, — легко бросила Кристина, словно речь шла о новой паре туфель. — Полгода ждать, пока ты оформляешь бумаги, — слишком долго. Планы нужно строить уже сейчас.
В комнате повисла напряжённая тишина, звенящая, как натянутая струна. Слышалось лишь мерное тиканье старых настенных часов. Александра застыла. Перед глазами всё ещё стояли больничные коридоры, морг, гроб и тяжёлые комья сырой земли. А теперь за её же столом деловито делили имущество её отца.
— Кристина, мне кажется, сейчас не время… — начала Александра, но та перебила без малейшего стеснения.
— Самое время! Давай честно, Александра. Квартира Василий в Кременчуг — это же настоящие хоромы. Четыре комнаты! Вам с Богдан она к чему? Вы и в своей двушке отлично живёте. Детей у вас всё равно нет… — Кристина сделала паузу, метко задев больное, и продолжила невозмутимо: — А Мирон скоро поступать. Ему нужно пространство. Мы с ним переберёмся в квартиру твоего отца, сделаем лёгкий ремонт. Богдан, поможешь сестре?
Богдан неопределённо повёл плечами и пробормотал что-то невнятное, по-прежнему избегая взгляда жены.
К горлу Александры подступила тошнота. Сначала дрожь зародилась где-то под рёбрами, а затем разлилась по всему телу.
— А дачу в Ирпень можно продать, — продолжала Кристина, вдохновлённая их молчанием, которое приняла за согласие. — Галине тяжело там возиться, а мне эти грядки ни к чему. Деньги поделим. Мне машину пора менять, да и Богдан не помешает обновить свою развалюху. Согласись, Александра, всё по-честному. Мы же семья. Что твоё — то общее.
Галина одобрительно кивнула, отпивая чай:
— Кристина разумно говорит. Ты, Александра, человек непрактичный, всё в своих переводах да мечтах. Тут нужен хозяйственный подход. Богдан разберётся. Семья должна держаться вместе.
Александра медленно перевела взгляд на мужа.
— Богдан? — голос дрогнул, но в нём звучали не слёзы, а поднимающаяся, жгучая ярость. — Ты тоже так считаешь? Думаешь, квартиру моего отца, где прошло моё детство, нужно отдать Кристина? А дачу, которую он строил собственными руками, продать ради её новой машины?
Богдан наконец посмотрел на неё. В его глазах читались растерянность и раздражение — его втянули в неприятный разговор.
— Александра, ну что в этом такого? — пробормотал он. — Нам правда столько недвижимости ни к чему. Кристина одной тяжело… Родные должны помогать. Мы же не чужие.
В этот миг внутри Александры что-то окончательно оборвалось. Хрупкая нить, на которой держались её терпение, воспитанность и брак, лопнула с сухим, беззвучным треском. Иллюзии рассыпались. Перед ней сидели жадная, самоуверенная Кристина, потакающая ей Галина и муж, предавший память Василий — и её саму — ради удобства сестры.
Александра медленно поднялась. Стул резко скрипнул по паркету, разрезав тишину. Она упёрлась ладонями в стол и наклонилась вперёд, глядя прямо в бесстыжие глаза Кристина.
— Значит так, — произнесла она низким, ровным и пугающе холодным голосом. Она едва узнавала себя — так говорил Василий в минуты крайнего гнева. — Встала.
