В квартире Ганны стоял запах старой гвоздики и давних, так и не сбывшихся надежд. Он пропитал шторы, въелся в обивку кресла и, казалось, стал частью самой её судьбы. На столе стыл чай в стакане с потемневшим подстаканником — память о покойном муже, который когда-то неизменно повторял: «Ганна, ты наше всё».
И она действительно была этим «всё». Для сына Тараса, для невестки Владиславы, для двоих внуков, которых знала порой лучше, чем себя. Каждое утро начиналось одинаково: пересиливая боль в пояснице, она спешила к ним. Сварить кашу без единого комочка — ведь Владислава «не умеет», — собрать старшего в школу, выйти с коляской в парк, пока у молодых «горит проект» или им срочно нужно «передохнуть».
— Мам, ну ты же всё равно дома сидишь, — небрежно бросал Тарас, заскакивая на пару минут, чтобы оставить детей и прихватить из холодильника контейнеры с её фирменными котлетами.
Но в тот четверг внутри неё что-то треснуло. Всё началось с обычного звонка.
— Мам, привет, — голос сына звучал сухо и деловито. — Мы тут с Владиславой обсудили… В общем, решили, что у тебя теперь пенсия с надбавкой за стаж, да и тратить тебе особо не на что. Так что наши переводы пока приостановим. Сама понимаешь: ипотека, кружки для детей. А у тебя — квартира своя, огородик на балконе. Ты у нас сильная, справишься.
Ганна застыла, прижав трубку к уху. Те пять тысяч гривен, которые сын ежемесячно отправлял «на лекарства», значили для неё гораздо больше, чем просто деньги. Это была тонкая нить, связывающая её с семьёй, подтверждение, что она нужна, а не просто бесплатное приложение к кухне.
— Понимаю, — едва слышно ответила она. В горле пересохло, будто проглотила кусок черствого хлеба. — Конечно, сынок. Ипотека — дело серьёзное.
Она медленно опустила трубку и посмотрела на свои руки. Узловатые пальцы, кожа в пигментных пятнах — руки женщины, которая всю жизнь отдавала. Сначала мужу, потом детям, теперь — внукам.
Через час раздался звонок в дверь. На пороге стояла Владислава с пятилетним Павлом и годовалой Миланой в коляске.
— Ой, Ганна, еле добрались! — Владислава, окутанная ароматом дорогих духов, уже на ходу сбрасывала туфли. — Мы в торговый центр на распродажу, потом в кино. Вечером заберём. Каша в холодильнике, памперсы в сумке. Целуем!
Она уже повернулась к лестнице, когда Ганна неожиданно для самой себя произнесла:
— Нет.
Владислава замерла: одна нога обута, другая босая.
— В смысле — нет?
— Я сегодня не смогу посидеть с детьми. И завтра тоже. И, думаю, на следующей неделе.
— Ганна, вы плохо себя чувствуете? Давление? — Владислава потянулась к её лбу, но та мягко отвела руку.
— Нет, Владислава. Со здоровьем всё в порядке. Просто я решила… Если мне хватает пенсии на жизнь, как вы сказали, значит, должно хватать и на отдых. А присматривать за детьми — это труд. Серьёзный и непростой. Раз уж теперь я финансово сама по себе, то и распоряжаться своим временем буду сама.
Лицо невестки вытянулось от изумления, будто свекровь вдруг заговорила на чужом языке.
— Но… Тарас же сказал… Мы семья! Как можно так — торговаться внуками?
— Я не торгуюсь, — Ганна вдруг ощутила странную, почти пугающую лёгкость. — Я просто ухожу на заслуженный отдых. Полностью. Сегодня у меня в планах прогулка в парке. Одной. А потом — книга.
— Вы серьёзно? — голос Владиславы сорвался. — Тарас будет в бешенстве! У нас планы!
— Планы иногда меняются, — спокойно сказала Ганна и закрыла дверь.
Подойдя к окну, она увидела, как Владислава, нервно дергая коляску, усаживает детей в машину и что-то раздражённо говорит в телефон — наверняка жалуется Тарасу. Сердце болезненно сжалось. Было страшно, было больно. Но впервые за долгие годы в этой старой квартире стало… свободно.
Она надела своё лучшее пальто, повязала лёгкий платок и вышла на улицу. Осень сияла золотом. Ганна вдруг заметила, каким прозрачным бывает небо над городом — цвета надежды, родившейся из обиды.
Утро в просторной ипотечной квартире Тараса и Владиславы началось не с аппетитного аромата сырников, а с резкого запаха подгоревшей манной каши.
— Да что ж такое! — вскрикнула Владислава, швыряя лопатку в раковину. Молоко убежало, оставив на стеклокерамической плите чёрную корку. На полу, размазывая по лицу слёзы и крошки вчерашнего печенья, рыдала Милана. Павел, натянув лишь одну колготину, носился по коридору и палил из игрушечного пистолета в кота.
Тарас выскочил из спальни, на ходу застёгивая рубашку. Вид у него был раздражённый и сонный.
— Владислава, что происходит? Мне через двадцать минут выходить, у меня планёрка! Где моя синяя рубашка?
— Откуда мне знать?! — огрызнулась она, тщетно пытаясь оттереть плиту. — Твоя мать обычно гладила их по пятницам! А теперь она решила стать независимой.
Тарас скривился и вытащил из шкафа мятую сорочку.
— Перебесится. Возрастное это. Обиделась из-за денег. К вечеру сама прибежит, ещё и пирогов принесёт. Она без Павла и Миланы не сможет.
— Хотелось бы верить, — процедила Владислава, поднимая на руки плачущую дочь. — Потому что няня обойдётся нам в такую сумму, что про отпуск и новую машину можно забыть. Позвони ей. Пусть прекращает этот спектакль.
А в это время, всего в нескольких остановках от них, Ганна проснулась от непривычного звука — тишины.
Будильник не звенел. Телефон не разрывался с требованием срочно приехать, потому что «Милана кашляет». В окно мягко лился рассеянный осенний свет. Часы показывали половину десятого. Ганна лежала под одеялом, машинально сжавшись и ожидая, что сейчас её накроет чувство вины: она проспала, не сварила кашу!
Но вместо вины в груди разливалось другое — щемящее ощущение свободы, с лёгкой примесью тревоги.
Она поднялась, накинула халат и направилась на кухню. По привычке рука потянулась к банке растворимого кофе — выпить наспех, перед тем как куда-то бежать. Ганна остановилась. Поставила банку обратно. С верхней полки достала медную турку, подаренную много лет назад, и пакет молотого кофе, который хранила «для гостей».
Аромат свежесваренного кофе наполнил кухню, вытесняя запах старой гвоздики.
