Ночью, когда Маричка просыпалась в два, в четыре, в шесть, я поднималась к ней, кормила, снова укачивала и потом брела на кухню. Останавливалась у холодильника, открывала дверцу. Иногда что-то доставала, иногда просто смотрела внутрь и закрывала обратно.
Через месяц меня всё‑таки прорвало — в три часа ночи я съела половину батона с маслом, стоя у раковины и даже не присев. А потом до самого рассвета грызла себя за это.
Дмитрий ничего не замечал. Он мирно спал.
Я убеждала себя, что это ненадолго. Что я справлюсь. Что нужно лишь собраться и взять себя под контроль.
Мне отчаянно хотелось снова почувствовать этот контроль.
Минуло три месяца.
Маричке исполнилось три, и она вдруг начала спать больше четырёх часов подряд. Это казалось почти чудом. Я проснулась в шесть утра и ещё долго лежала, не веря, что действительно выспалась.
Дмитрий вернулся к работе — ещё когда дочке было шесть недель. Оксана приезжала по вторникам и пятницам, выходила с Маричкой на прогулку, а я в это время либо спала, либо просто сидела на кухне, глядя в окно. И это тоже было счастьем — ничего не делать, просто сидеть.
Но внутри меня всё равно что‑то не сходилось.
Я сбросила семь килограммов — без всяких усилий: кормление, бессонные ночи, постоянная суета, из‑за которой некогда поесть по‑человечески. Однако к зеркалу подходить не хотелось. В ванной я отворачивалась. Чистила зубы, уставившись в угол, лишь бы не видеть отражение.
Екатерина приехала в середине апреля. Привезла торт. Я сказала, что сладкое не ем, и она посмотрела на меня с недоумением.
— Ты вообще ешь?
— Конечно, — ответила я.
Она не стала расспрашивать. Мы пили чай, Маричка лежала между нами на одеяле и внимательно разглядывала потолок. Екатерина рассказывала о работе, о своём мужчине, о каком‑то сериале. Я кивала и вдруг поймала себя на том, что слова проходят мимо — мысли ускользали и не возвращались.
Вечером того же дня Дмитрий пришёл с работы, поужинал и включил телевизор. Я собирала посуду со стола. Он посмотрел на меня — без раздражения, спокойно — и бросил:
— Ты бы за собой следила, что ли. Волосы вон, и вообще.
И тут же снова уставился в экран. Сказал — и забыл. Для него это была обычная бытовая реплика.
Я замерла с тарелкой в руках.
Похудеть надо, мамочка.
Ты бы за собой следила.
Слова разные, голоса разные — а смысл один.
Я поставила тарелку на стол, тихо ушла в ванную и заперлась.
Встала напротив зеркала.
Долго разглядывала себя. Живот — да, он никуда не делся. Грудь — тяжёлая от молока. Лицо — сероватое, с тенями под глазами. Волосы — Дмитрий прав, лезут прядями; после родов так бывает, врач предупреждала.
Нормально.
Я стояла и смотрела. Вспоминала, как три месяца назад лежала в родзале и держала Маричку на груди. И в ту же самую минуту — именно в ту — кто‑то посчитал нужным напомнить мне про живот.
И вдруг подумала: а если это навсегда? Не живот. А это ощущение — стоять перед зеркалом и не узнавать себя.
Из комнаты донёсся плач Марички.
Я плеснула в лицо холодной водой, вытерлась и пошла к ней.
Прошло ещё три месяца.
Маричке исполнилось шесть месяцев.
