— Чего застыла? Чай остывает. И лимон у тебя какой-то пересохший… давно лежит?
Мария звонко постукивала ложкой о край чашки, размешивая сахар. Три ложки — неизменно три, хотя доктор еще пять лет назад строго запретил. На кухне Екатерины она устроилась так же свободно, как и все последние два десятилетия: локти широко на столе, туфли сброшены под стол — пальцы в них отекали.
Екатерина стояла у окна. За стеклом висел сырой ноябрьский сумрак — темнело теперь рано, к четырем уже почти непроглядно, лишь фонарь у подъезда мигал, выхватывая из темноты кусок мокрого асфальта и серый, осевший сугроб.
— Мария, — произнесла Екатерина, не поворачиваясь. Голос предательски охрип, пришлось прочистить горло. — Сегодня двенадцатое.
— И что с того? — подруга хрустнула печеньем. — Праздник какой-то? Или я что-то пропустила?
— Сегодня крайний срок. Ты писала расписку. До двенадцатого ноября.
За спиной воцарилась тишина. Хруст прекратился, ложка больше не звенела. Екатерина знала это молчание — вязкое, тяжёлое, будто тесто, которое никак не поднимается. Она медленно обернулась.
Мария глядела исподлобья, чуть щуря левый глаз — привычка с юности, когда это казалось кокетством. Теперь, в пятьдесят восемь, взгляд выглядел скорее угрожающе.
— Екатерина, ты это серьёзно? — Мария усмехнулась, но губы дрогнули вниз. — Из-за этой бумажки решила меня прижать? Мы же договорились: как Богдан продаст квартиру, так всё и верну.
— Богдан продал её ещё в сентябре, — спокойно ответила Екатерина.
Она переплела пальцы, костяшки побелели, но усилием воли заставила руки разжаться. Нельзя показывать, как её колотит. Только не перед Марией.
— Откуда ты знаешь? — Мария резко поставила чашку, чай выплеснулся на клеёнку и тёмной лужицей пополз к краю.
— Это не секрет. Реестр открыт, Мария. Сделку закрыли двадцать второго сентября. Деньги он получил. Ты говорила, что сразу отдашь мне полтора миллиона. Кире нужно закрыть ипотеку — у них сделка срывается.
Мария тяжело выдохнула, провела ладонью по коротким волосам, выкрашенным в «баклажан».
— Ну началось… Включилась бухгалтерия: даты, цифры, реестры. Ты человек или счётная машина? У Богдана сложности были. Машину пришлось срочно менять — на старой он работать не мог. А работа — святое, кормилец всё-таки. Часть денег ушла туда. Отдам я тебе, господи! Чего ты трясёшься над ними, как над златом? У тебя пенсия северная, зарплата, заначка наверняка имеется. А я одна всё тащу.
Екатерина подошла к столу, взяла тряпку и молча вытерла разлившийся чай — размеренными движениями, справа налево.
— Эти деньги, Мария, я собирала семь лет. После смерти Александра. Откладывала по чуть-чуть. Я не ездила на курорты, как ты, а несла на вклад. Ты знала об этом. Ты плакала здесь, на этом самом стуле, умоляла: «На операцию, Екатерина, помоги, квоты нет, без почки умру». Какая машина? Какая операция?
— Ты меня теперь попрекать вздумала? — голос Марии сорвался на визг. — Моим здоровьем? Да, операция не понадобилась, обошлось, слава богу! Врачи ошиблись! И что теперь — вернуть тебе всё и самой без копейки остаться?
— Вернуть долг — не значит швырнуть.
— Двадцать лет дружбы — и вот так? — Мария вскочила. Стул с противным скрежетом отъехал по плитке. Лицо её пошло пятнами. — Из-за этих бумажек готова человека в гроб вогнать? Я считала нас семьёй. Думала, ты мне как сестра. А ты… ростовщица. Может, ещё проценты начислишь?
Она на ощупь искала под столом туфли, ворча и задыхаясь.
— Я не просила процентов, — ровно произнесла Екатерина, хотя внутри всё стянулось в тугой, горячий узел. — Я прошу вернуть моё. Завтра Кира приедет. Что мне ей сказать?
— Придумаешь что-нибудь! — рявкнула Мария, втискивая распухшую ногу в обувь. — Скажи, что банк задержал перевод. Или проверка счёта. Ты же умная, сообразишь. Подождёшь месяц. С твоей Кирой ничего не случится, не на улице ведь. А у Богдана положение серьёзное! Всё. Не провожай.
Входная дверь хлопнула так, что в серванте дрогнули стаканы.
Екатерина осталась посреди кухни. Часы — дешёвые, китайские, в виде кота с маятником-хвостом — отмеряли секунды: тик-так, тик-так. В подъезде загудел лифт.
Она опустилась на табурет — тот самый, где минуту назад сидела Мария. Сиденье ещё хранило тепло. На столе рассыпались крошки печенья и лежал фантик от конфеты «Мишка на севере». Мария всегда тянулась к самому дорогому — если платил кто-то другой.
Екатерина прикрыла глаза. Перед внутренним взором поплыли тёмные круги. «Придумаешь что-нибудь». Месяц.
Она знала Марию двадцать лет. И именно поэтому ледяное понимание начало просачиваться внутрь, медленно вытесняя всё остальное.
