Щемящая жалость сдавила ей грудь. Лариса слишком хорошо знала, каким беспощадным бывает одиночество.
«Что же нужно сделать с мужчиной, чтобы он расплакался?» — мелькнуло у неё.
Картина, которую она увидела, не давала покоя. Работая в огороде, Лариса стала внимательнее наблюдать за соседским двором. Через невысокий забор просматривался лишь узкий участок, но и этого хватало, чтобы понять: старик почти всё время проводит на улице. То копошился на грядках, то доносился звук пилы из пристройки.
В этот день она уловила, как он с кем-то беседует. Насторожилась, прислушалась.
— Эх вы, бедные птахи, — сокрушался старик. — Пока тепло, гуляете на воле. Придут холода — запрут в клетке да ещё и забудут покормить. И я словно в клетке. Куда податься? Кому мы нужны на старости лет?
В его голосе звучала такая безысходность, что Ларисе стало не по себе.
«До чего же надо дойти, чтобы с курами разговаривать», — подумала она, возвращаясь в дом.
Вечером за ужином она осторожно поинтересовалась у невестки про соседей.
— Раньше там жила большая семья. Потом хозяйка умерла, и хозяин, Тарас, остался с сыном. Несколько лет назад тот женился, привёл супругу в отцовский дом. Пока Тарас работал, тишина была. А как вышел на пенсию — с их двора то и дело крики слышны. Сноха нигде не работала. В огороде всё на нём держалось. В магазин — он. За внучкой в садик — он же. Потом и в школу водил. Сейчас девочке шестнадцать, она в одном классе с Ярина учится. Вот и стал дед лишним.
— А сын что? — спросила Лариса.
— Сын спокойный, воспитанный, перечить не умеет. Их в семье так растили, — пояснила невестка.
— В наше время с таким характером тяжело, — вздохнула пожилая женщина. — Я всегда завидовала тем, у кого муж за жену горой стоит и любого обидчика на место поставит.
— Такой, если что, и жену не пожалеет, — вмешался сын, до этого молча слушавший разговор.
Ночью Лариса долго ворочалась без сна. Слова за ужином всколыхнули старую боль, которую она столько лет старалась заглушить. Она запрещала себе возвращаться мыслями в прошлое. Когда воспоминания накатывали, брала лист бумаги и рисовала дверь на берегу озера. В её воображении дверь была тяжёлая, железная — за ней спрятано всё пережитое. Ключ она будто бы выбросила в самую глубину озера. На рисунке появлялись волны, а на дне — крохотный ключик.
— Никто его не найдёт и эту дверь не откроет, — убеждала она себя.
Но в ту ночь всплыл разговор с её психически больным мужем. Он не раз повторял, что убьёт её и закопает под яблоней в саду — никто, мол, и не спохватится, решат, что уехала. И она чувствовала: он выжидает. Страх — липкий, животный — жил в ней постоянно, заполняя каждую клеточку. На ночь она привязывала простыню к дверной ручке и к ножке кровати, вставляя в ручку железную кочергу. Делала это, чтобы проснуться от грохота, если он попытается войти. Боялась не за себя — за маленькую внучку, жившую с ней. И однажды среди ночи, услышав шорох, увидела, как он, просунув в щель большой нож, старается снять крючок. Она успела вытолкнуть ребёнка в форточку и выбраться следом.
Сердце сжалось.
— Дверь закрыта, — прошептала она. — Прошлое осталось позади, и в этом его спасение.
Наутро небо было ясным, воздух — сухим и свежим. Закончив дела по хозяйству, Лариса собралась за хлебом. Велела собаке ждать во дворе и вышла за калитку. В их семье повелось ежедневно брать свежую буханку в магазине при пекарне — туда она и направилась.
Едва ступив на крыльцо, она услышала раздражённый голос продавщицы. Открыв дверь, увидела у прилавка мужчину: та уверяла его, что хлеб ночной выпечки, свежайший. Покупатель не соглашался. Лариса подошла ближе и сразу заметила — батон вчерашний, корка уже затвердела.
— Зачем же человека вводить в заблуждение, — спокойно произнесла она. — У свежего батона мякиш пружинит и вмятина остаётся, а этот уже подсох.
Продавец сменила товар, взяла деньги и демонстративно отошла в другой отдел.
