Телефон зазвонил, когда я вытирала посуду. Номер был незнакомый, и я хотела сбросить — вечно эти звонки с рекламой или опросами, — но что-то меня остановило. Я провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху.
— Ирина Владимировна? Это Сергей Михайлович, с работы вашего мужа. Я сейчас в Екатеринбурге. Прилетел, а Владимира на месте нет.
Я не сразу поняла смысл его слов. Сковородка всё ещё была в руке, и я механически продолжала вытирать её полотенцем.
— Что значит — нет? — переспросила я. Голос прозвучал чужим, будто говорил кто-то другой.
— Его нет в списке пассажиров. Я уточнял на стойке регистрации, потом у выхода на посадку. Волков Владимир Андреевич не проходил на борт.
Сковородка выскользнула из пальцев и со звоном упала на кафельный пол. Я даже не нагнулась, чтобы поднять её.
Стояла посреди кухни и смотрела на магниты на холодильнике — маленькие разноцветные квадратики, которые мы привозили из каждого города, где Владимир бывал в командировках.
Самара, Саратов, Ульяновск, Нижний Новгород. И один, который я не помнила: Балашов. Когда он туда ездил? Я не могла вспомнить.
— Ирина Владимировна, вы меня слышите?
— Да. Да, слышу.
— Я звонил ему несколько раз. Трубку не берёт. Вы не знаете, что могло случиться?
Я не знала. Утром, когда Владимир уходил, всё было как всегда. Он поцеловал меня в щёку, взял дорожную сумку и сказал: «Через три дня вернусь». Обычное утро. Обычные проводы. Двенадцать лет брака — я уже привыкла к его отъездам, привыкла, что он приезжает и уезжает, как прилив, как смена сезонов.
— Я попробую дозвониться, — сказала я и нажала «отбой».
Потом набрала его номер. Длинные гудки. Потом ещё раз. Снова гудки. На пятом вызове механический голос сообщил: «Абонент временно недоступен».
Я опустилась на табуретку и уставилась в стену. В нашей маленькой кухне, где утром мы с трудом расходились, было пусто и тихо. Я пыталась вспомнить каждую минуту утра, каждое слово, каждый жест. Вдруг я что-то упустила? Вдруг он подавал знаки, а я не заметила?
Владимир встал в половине седьмого. Я слышала, как шумит вода в ванной, как он перекладывает вещи в сумке. Потом он заглянул на кухню, поцеловал меня в макушку, сказал, что кофе не будет, потому что боится опоздать на регистрацию.
Я налила ему чай в термос, положила бутерброды. Он поблагодарил, сунул всё в сумку и вышел.
У дверей он остановился. Повернулся, посмотрел на меня — долго, внимательно, будто видел в первый раз или, наоборот, в последний. Его широкие ладони легли мне на плечи, сжали чуть сильнее, чем обычно.
— Я скоро, — сказал он. И вышел.
Я не придала этому значения. Какое значение можно придать обычному прощанию? Мы так прощались сотни раз. Тысячи.
А теперь я сидела на кухне, и у меня перехватывало дыхание. Потому что Владимир исчез. Не просто задержался в пробке, не перепутал рейс. Он прошёл регистрацию, сдал багаж — и не сел в самолёт.
