— Оксана, слушай, у нас на выходных годовщина свадьбы, — с мягкой, чуть усталой улыбкой произнёс он, словно говорил о чём-то обыденном. — Мама согласилась посидеть с мелким. Может, закажем пиццу, выберем хороший фильм и просто полежим вдвоём на диване? Я за эту неделю так выдохся, хочется тишины и домашнего тепла рядом с тобой.
В ту же секунду у Оксаны внутри будто что‑то оборвалось. Пицца. Диван. Фильм…
А ведь совсем недавно Сергей обещал ей выезд за город и концерт любимой исполнительницы. Контраст между серой реальностью и яркой фантазией ударил по нервам. Всё раздражение, копившееся месяцами из‑за «идеальной» правильности мужа, вырвалось наружу резким, оглушительным скандалом.
— Пиццу? На диване? — она резко развернулась к нему, и в её взгляде вспыхнула откровенная, злая насмешка. — Богдан, ты вообще слышишь себя? У нас годовщина, а максимум, на что ты способен, — жевать холодную пиццу перед телевизором, как пара пенсионеров?
Богдан растерянно моргнул, не ожидая такой вспышки:
— Оксана, я правда устал, я же работаю ради нас… Что опять не так? Хочешь — сходим в ресторан.
— Всё не так! — выкрикнула она, ощущая, как внутри вскипает злость. — Вся наша правильная, пресная, удушающая жизнь — сплошная ошибка! Мне с тобой тесно, понимаешь? Ты не амбициозный мужчина, ты — домашние тапочки! Меня уже воротит от этого «уюта»!
Она сорвалась с места, вихрем влетела в спальню и с грохотом распахнула шкаф. С верхней полки стащила большой дорожный чемодан, бросила его на кровать и начала лихорадочно забрасывать внутрь платья прямо на вешалках, не разбирая.
Побледневший Богдан поспешил следом.
— Оксана… ты что делаешь? Куда ты собралась на ночь глядя? — его голос предательски дрогнул, он попытался удержать её за руку. — Мы всего лишь поспорили из‑за выходных…
Она резко высвободилась и повернулась к нему с холодным, как стекло, лицом. Ни сомнений, ни сожаления — только жёсткая решимость женщины, решившей всё перечеркнуть.
— Я ухожу от тебя, Богдан. Завтра подам на развод, — отчеканила Оксана. — Я больше не могу жить в этом бесконечном повторе одного и того же дня. С тобой я будто уже старость доживаю.
— К кому ты уходишь? К тому мальчишке из парка, с которым тебя видели соседи? Оксана, ты вообще понимаешь, что творишь? У нас сын!
— С ним я чувствую себя живой, а не твоей кухаркой и бесплатной няней! — бросила она, с силой дёрнув молнию чемодана и надевая куртку. — Сын будет со мной. Я хочу жить по‑настоящему — ярко, свободно, дышать полной грудью, а не чахнуть в твоей золотой клетке.
После этих слов, ставших окончательной точкой, Богдан словно возвёл вокруг себя глухую ледяную стену. Ссора оказалась слишком жестокой, а боль — невыносимой. С того дня они перестали разговаривать напрямую, и любые вопросы по алиментам и воспитанию сына теперь передавались через мать Богдана.
