Елена застыла в дверях, бледная как полотно. Из дома доносился надрывный, истошный плач голодной Ани. Соседка, тетя прибежавшая на крики, пыталась успокоить младенца, но девочка чувствовала — случилась беда.
— Нет больше вашей матери, — хрипло, словно через силу, вытолкнул Алексей. — Из-за неё… из-за этой… нет больше Вали.
Помироны прошли как в тумане. Село гудело. Кто-то сочувствовал, а кто-то ехидно шептал вслед: «Куда в сорок рожать полезла? Вот и допрыгалась. Мужика вдовцом оставила, детей — сиротами». Эти слова, словно яд, впитывались в сознание Алексея, превращая его горе в глухую, черную ненависть к собственному ребенку.
Когда последний гость покинул дом, Елена собралась забрать Аню у соседки, которая временно приютила малышку на время похорон.
— Стой! — Голос Алексея полоснул по ушам, как хлыст. — Не неси её сюда. Я видеть её не могу. Она мать убила. Своим рождением она жизнь из неё выпила. Пусть там остается. Я с детдомом договорюсь.
— Папа, ты что такое говоришь?! — закричала Олеся, падая на колени перед отцом. — Это же Анечка! Мамина последняя кровинка! Она же не виновата, что так вышло! Она кроха, она любит нас!
— Виновата в том, что дышит, когда мать в земле лежит! — рявкнул Алексей и ушел в сарай, где у него была припрятана бутылка самогона.
Глава 3: Жизнь вопреки
Елена не спорила с отцом. Ей было даже легче — нет ребенка, нет проблем. Она просто передала соседке слова Алексея. Та лишь тяжело вздохнула, прижимая Аню к себе:
— Горе разум застлало мужику… Пусть побудет у меня недельку, а там, глядишь, отойдет.
Но Алексей не «отошел». Он вышел на работу, начал пить, а когда возвращался, проходил мимо пустой детской кроватки, словно ее не существовало. Через месяц соседка пришла сама. У нее было трое своих детей, муж-инвалид и хозяйство.
— Забирайте девчонку, силы мои кончились. Родная кровь же, как так можно?
Олеся, сияя от счастья сквозь слезы, схватила сестренку. Она сама научилась разводить смеси, сама купала ее в маленьком тазике, сама не спала ночами, когда у Ани начались колики. Пятнадцатилетняя девочка за месяц превратилась в маленькую женщину с потухшим взглядом и натруженными руками.
Елена лишь морщила нос:
— Убери ее в другую комнату, она воняет кислым молоком и постоянно орет. Из-за нее я подготовиться к экзаменам не могу. Скорее бы уехать из этого дурдома.
— Ты каменная, Лена! — рыдала Олеся, прижимая Аню к груди. — Она же твоя сестра! Посмотри, у нее мамины глаза…
Когда Ане исполнился год, Алексей вызвал дочерей на серьезный разговор. Он выглядел чище, чем обычно, даже побрился.
— Слушайте сюда. Я Марию любил больше жизни, вы знаете. Но я мужик, мне одному невмоготу. Я встретил женщину. Ирина. Работает в столовой, тихая, работящая. Я ухожу жить к ней, в ее дом. Здесь… я находиться не могу. Каждая доска мне о матери напоминает, а вид этой девчонки мне сердце в клочья рвет. Я вызвал мать, бабушку вашу Евдокию. Она приедет, будет с вами жить. Деньги буду присылать.
Елена радостно закивала:
— Правильно, пап. Я через неделю в город улетаю, поступила. Мне здесь делать нечего.
Олеся смотрела на отца с такой нескрываемой жалостью, что тот отвел глаза.
— Ты просто трус, папа. Ты убегаешь от памяти. Ты бросаешь нас так же, как бросил её тогда, в роддоме.
Алексей молча забрал чемодан и вышел.
Глава 4: Последний оплот надежды
Жизнь с бабушкой Евдокией была суровой. Старушка была из тех, кто «не жалел розги», но при этом сердце ее болело за сирот. Она быстро поняла, что Алексей совершил страшную ошибку. Олеся разрывалась: школа, огород, дрова, Аня, которая только начала ходить и требовала внимания ежесекундно.
— Не плачь, внученька, — говорила Евдокия Степановна, гладя Олесю по голове сухой, как пергамент, ладонью. — Бог всё видит. Отец ваш ослеп от боли, но я ему мозги вправлю. Нельзя от своего корня отказываться, иначе засохнет всё дерево.
Прошло полгода. Евдокия Степановна видела, как Олеся чахнет, как она забросила учебу, как в шестнадцать лет выглядит на все тридцать. Старуха собрала узелок и поехала в соседнее село к Ирине, новой пассии Алексея.
