— А если эта твоя Оксана завтра с побоями в полицию придет? — прошипела Галина Степановна, и в её голосе я услышала настоящий животный страх. — Ты хоть соображаешь, что натворил, кретин? Ты ей челюсть снес! Женщине! Она в приемном покое сейчас, а там врачи — они же обязаны сообщить, понимаешь ты, голова твоя пустая?!
Я замерла в коридоре, вжимаясь спиной в вешалку. Пахло прокисшим перегаром, дешевым табаком и тяжелым, приторным ароматом корвалола.
— Не придет, — Денис громко и натужно икнул. — Я ей обрисовал перспективы. Сказал, что Маринины деньги — те, что на квартиру в новостройке отложены — пойдут ей на «лечение». Моральный, так сказать, ущерб. Мам, ну а чего она полезла? Я же ясно сказал — бывшая, значит, в прошлом. А она в баре нарисовалась, начала орать, почему её на торжество не позвали, почему я на «этой серой мыши» женюсь… Ну я и приложил. Рука-то не из ваты.
Я шагнула на кухню без предупреждения. Картина была жалкой и тошнотворной. Денис сидел в несвежей майке, перед ним — початая бутылка дешевого пойла. Правая кисть была обмотана окровавленной тряпкой, из-под которой виднелись опухшие, фиолетовые костяшки.
Никакого травмпункта, никакой помощи. Свекровь, увидев меня, вскрикнула и выронила стопку. Та со звоном разлетелась на мелкие искры по засаленному полу.
— О-о, явилась не запылилась… — Денис попытался принять грозный вид, но лишь нелепо качнулся, едва не смахнув бутылку. — Марин, ты чего… мы же… ты же спать должна была…
— Кто такая Оксана? — мой голос прозвучал чужой, мертвой сталью. В этот момент я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно и бесповоротно оборвалось.
— Да так, старая ошибка молодости, — он попытался криво усмехнуться, но разбитая губа и запекшаяся кровь превращали его лицо в маску уличного вышибалы. — Марин, ну не начинай. Сорвался, с пацанами зашел… Стресс, понимаешь? Свадьба через неделю, всё схвачено, родственники из Магадана билеты купили…
— Никакой свадьбы не будет, — я перевела взгляд на свекровь, которая вжалась в кухонный гарнитур. — А вы, значит, решили покрывать уголовника? Хотели построить «счастливое гнездышко» на костях избитой женщины и моих сбережениях? Те семьсот тысяч на счету — это всё, что осталось мне от отца, это мои деньги. И ни копейки твоя Оксана от меня не получит. Как и ты, Денис.
— Ты с ума сошла! — завизжала Галина Степановна, отбрасывая маску заботливой матери. — Из-за какой-то кабацкой драки жизнь единственному мужику ломать?! Ну оступился, с кем не бывает! Все мужики пьют, все иногда кулаками машут, это натура такая, мужская! Ты на себя посмотри, святоша! Кому ты нужна будешь в свои тридцать с лишним с таким гонором? За ресторан деньги не вернут, платье на помойку? Ты мать свою пожалей, она же не переживет такого позора перед соседями!
Я молча подошла к столу, взяла бутылку и вылила содержимое в раковину. Денис дернулся, оскалившись, но резкая боль в сломанной руке заставила его согнуться пополам.
— Потерянные деньги за ресторан — это самая дешевая цена за то, чтобы не проснуться однажды с проломленной головой, — я говорила медленно, чеканя каждое слово. — Завтра я иду забирать заявление. А если твоя Оксана побоится подать в суд, я сама найду её и заставлю это сделать.
— Сука! Ты еще приползешь! Ты без меня сдохнешь! — неслось мне в спину, пока я бежала вниз по ступеням. Его крик эхом гулял по пустому подъезду, превращаясь в вой раненого, но всё еще опасного зверя.
Дома я была под утро. В спальне всё еще витал его запах — смесь дорогого одеколона и чего-то животного. Я открыла шкаф и вытащила белое облако атласа.
Мы с мамой выбирали его три месяца, она плакала в примерочной, говоря, какая я красивая… Я взяла большие портновские ножницы.
