Сын поднял мутный взгляд, полный страха и нерешительности. Он был словно пойманный зверек, который не знает, куда бежать, куда спрятаться от всевидящего ока матери. Его лицо было бледным, а руки дрожали, выдавая внутреннее смятение.
— У твоего отца брат был? Нет. У деда? Нет. У меня в роду — сплошь единственные дети. В нашем роду двойни быть не может, Артем. Это тебе любая бабка скажет. Природа своё берет. А вот у Мариночки в поселке, я слышала, есть такой-то генофонд. — Тамара Степановна произнесла это с такой ядовитой интонацией, что каждое слово жалило, как оса, оставляя после себя жгучий след. Она говорила о «генофонде» с таким отвращением, словно речь шла о какой-то заразной болезни, а не о человеческой жизни.
Марина вспыхнула. Живот, уже заметно округлившийся, мешал ей дышать, а в висках стучала кровь. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, а сердце бешено колотится в груди, словно пытаясь вырваться наружу.
Она не могла поверить, что слышит это, что ее свекровь способна на такую жестокость, на такую бесчеловечность. Слова застряли у нее в горле, она не могла произнести ни звука.
— Тамара Степановна, что вы такое говорите? Это Артема дети. Мы же… — Ее голос дрогнул, она пыталась найти хоть какую-то поддержку в глазах мужа, но он лишь отвернулся, избегая ее взгляда, словно стыдясь своего молчания. В этот момент Марина поняла, что она одна, совершенно одна в этой борьбе.
— Молчи, — свекровь даже не повысила голос. Ее спокойствие было еще страшнее крика, еще более пронзительным, чем любой гнев. — Я наводила справки. Тот парень, Сергей, который тебя на вокзале провожал
— Артем? — Марина повернулась к мужу, ее глаза были полны слез и отчаяния, мольбы и надежды. — Ты веришь?
Артем сжал вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он был хорошим сыном. Слишком хорошим, чтобы иметь свое мнение, слишком слабым, чтобы пойти против матери.
Его молчание было самым страшным приговором для Марины, приговором, который разрушил ее мир в одно мгновение. Он не мог поднять глаз, не мог произнести ни слова, его трусость была осязаемой, почти физической.
— Мам, ну может тест… потом? — промямлил он, его голос был едва слышен, словно шепот ветра. Он даже не пытался защитить ее, даже не пытался возразить матери. Он просто хотел, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы этот кошмар прекратился, чтобы он снова мог стать невидимым.
— Потом будет поздно. Привыкнешь, жалко станет. Делать надо сразу, по-быстрому. Пока не прижились. — Тамара Степановна встала, величественная в своем домашнем халате, словно королева, выносящая приговор. Ее глаза горели холодным огнем, а на губах играла едва заметная, жестокая улыбка.
— Вещи твои я собрала. Электричка через два часа. Первое время у матери поживешь, а там, глядишь, и спутник Сергей твой подтянется. — Она указала на дверь, и в ее жесте было столько презрения, столько ненависти, что Марина почувствовала, как ее сердце сжимается от боли. Она поняла, что здесь ей больше нечего делать. Ее мир рухнул в одно мгновение, оставив после себя лишь руины и пепел.
Марина стояла в коридоре, обхватив руками свой большой живот, и смотрела на собранные вещи. Старый чемодан, видавшая виды сумка, пара пакетов. Все, что осталось от ее жизни с Артемом, от ее надежд и мечтаний.
