Свекровь демонстративно отложила вилку и прижала руку к груди.
— Вадик, ты слышишь? Она меня куском хлеба попрекает! Я знала, что она тебя под каблук загнала, но чтобы так… в мой праздник…
— Оля, извинись немедленно! — рявкнул Вадим. (Он часто путал имена, когда злился, называя её именем своей первой любви, что было отдельным ударом).
Марина посмотрела на него так, словно видела впервые. Перед ней сидел чужой мужчина. Не защитник. Не партнер. Просто курьер, доставляющий ресурсы из её жизни в жизнь своей матери.
— Я не Оля. И я не буду извиняться.
Марина подошла к столу, взяла свой бокал и медленно вылила вино в тарелку с уткой перед свекровью.
— Праздник окончен. Антонина Петровна, Клавдия — на выход. Вадим, ты можешь проводить их и остаться там навсегда. Твои вещи я соберу завтра.
— Ты не посмеешь, — прошипела свекровь. — Квартира общая!
— Квартира куплена на деньги с продажи наследства моей бабушки. У тебя, Вадим, здесь только право на проживание, которое я аннулирую через суд в два счета. Уходите. Сейчас же.
Когда за незваными гостями и разъяренным мужем закрылась дверь, Марина не заплакала. Она вернулась на кухню, взяла тот самый торт и целиком отправила его в мусорное ведро. Затем она взяла сухоцветы из прихожей и бросила их сверху.
Часть IV: Эхо тишины
Прошел год. Марина сидела на веранде небольшой кофейни. Она выглядела иначе — спокойнее, легче. Развод был тяжелым, Антонина Петровна пыталась судиться за каждую вилку, но закон был на стороне Марины. Вадим жил у матери, в той самой комнате рядом с новой террасой.
Однажды она встретила его в торговом центре. Он выглядел неопрятным, осунувшимся. Вадим попытался подойти.
— Марин… привет. Как ты? Мама вот болеет, терраса протекать начала, мастер обманул… Слушай, может, встретимся? Поговорим? Я ведь тогда просто не подумал, ну, ты же знаешь мой характер…
Марина посмотрела на него. В её душе не было ни ненависти, ни обиды. Только глубокое, бесконечное равнодушие.
