Часть I: Горький мед примирения
Сергей долго не решался поднять на меня глаза. В тот вечер в прихожей, когда свекровь, хлопнув дверью, ушла в морозную мглу, в нашей квартире воцарилась тишина, которая была тяжелее любого крика.
Софийка зашевелилась у меня на руках, почувствовав напряжение, и я ушла в детскую, оставив мужа один на один с его пакетом мандаринов и чувством вины.
Я знала, что он чувствует. Он вырос в парадигме «мать — это святое», где святость измерялась исключительно толщиной его кошелька и безотказностью. Но я больше не могла быть соучастницей этого медленного самоубийства нашей семьи.
Через час Сергей вошел в комнату. Он сел на край кровати и тихо произнес:
— Она больше не придет. Она позвонила брату и сказала, что я «отрекся от крови ради чужой женщины».
— А ты? — спросила я, глядя в окно на пустые качели во дворе.
— А я впервые не стал оправдываться.
Мне хотелось верить, что это победа. Но я еще не знала, что Лидия Павловна — мастер затяжной осады. Она замолчала на месяц.
Ни звонков, ни просьб, ни визитов. В нашем доме стало спокойнее, мы начали откладывать деньги, Софийке купили новую кроватку. Казалось, нарыв вскрылся и рана заживает.
Но в конце января раздался звонок от Виктора, старшего брата Сергея. Голос его был надломленным.
— Серега, мать в больнице. Сердце. Сказали, на фоне сильного стресса и… недоедания. Она, кажется, совсем забросила себя после вашего скандала.
Часть II: Тень в больничном коридоре
Мы примчались в клинику через сорок минут. Лидия Павловна лежала на узкой казенной койке, бледная, осунувшаяся, с синевой под глазами. Увидев нас, она не стала кричать. Она просто отвела взгляд, и по ее щеке скатилась одинокая слеза.
— Прости меня, сынок, — прошептала она так тихо, что Сергею пришлось наклониться. — Я старая дура. Хотела как лучше, а вышло, что я вам обуза. Не надо мне ничего, ни денег, ни картошки этой… Только не бросайте меня одну.
