Он протянул ей сложенный пополам тетрадный лист. Оксана развернула бумагу и сразу поняла: это не чек из строительного супермаркета. Перед ней был аккуратно выведенный список — ровный, округлый почерк, который она узнала бы из тысячи. Почерк Галины. В каждой строке читалась её педантичная расчетливость: «Брус 50х50 — поискать по акции», «Утеплитель — взять отечественный, переплачивать незачем», «Гвозди — есть в сарае, не покупать».
Но больше всего Оксану поразила нижняя строка. Итог обвели красной ручкой три раза. Сто девяносто восемь тысяч гривен. Почти точь‑в‑точь та сумма, что предназначалась для банкета.
— Ты это писал во вторник, — тихо произнесла Оксана, глядя на дату в углу. — Во вторник мы ездили выбирать торт. Ты пробовал «Красный бархат», улыбался, говорил, что вкусно. И уже тогда у тебя в кармане лежал этот список? Вы с Галиной всё решили заранее?
— Ничего мы не решали, просто просчитывали варианты, — Богдан выхватил лист и сунул обратно в папку. — Мама набросала план. Она практичная, считает каждую гривну. Позвонила, сказала, что нашла бригаду — готовы выйти уже в выходные, если заплатить наличными. Такие возможности не упускают. Это называется оптимизация, Оксана.
— Оптимизация? — внутри у неё поднималась ледяная волна ярости. — Оптимизация — это когда экономят на мелочах. А здесь — подмена. Ты лишил меня праздника ради того, чтобы твоя мама сберегла свои накопления. Ты вообще осознаёшь, что сделал? Это были мои деньги. Я откладывала их с каждой зарплаты, отказывая себе во всём. А ты просто передал их женщине, которая меня едва терпит.
— Прекрати! — Богдан резко сел, опуская ноги с дивана; банка пива на столике качнулась. — Хватит делить средства на «твои» и «мои». В семье всё общее. Если где-то протекает крыша, а где-то намечается бессмысленная гулянка, нормальный хозяин чинит крышу. Ты рассуждаешь, как ребёнок: «Хочу платье, хочу шарики». А жить где собираешься?
— В своей квартире. В этой самой, где мы сейчас стоим и где я оплачиваю половину ипотеки. А дача — не моё жильё. Я там даже не прописана. Почему я должна вкладываться в ремонт чужой собственности?
— Потому что ты моя жена! — в голосе Богдана зазвенела истерика. — Ты обязана понимать, что для меня важно. Мама звонила в слезах, говорила, что боится обрушения потолка. А ты переживаешь за салаты! Если бы с ней что-то случилось из-за крыши, ты бы себе это простила? Я — нет!
Оксана смотрела на него и ясно видела, как он ловко меняет акценты, превращая её обоснованное возмущение в чувство вины.
— Не нужно играть на жалости, Богдан. Твоя мама крепкая женщина и всех нас переживёт. Крыша течёт уже пять лет — и только над верандой. Просто ей захотелось напомнить, кто здесь главный. Проверить, насколько ты послушен. Проверку ты прошёл блестяще. Сын — образцовый. А вот муж из тебя никакой.
Богдан вспыхнул. Поднявшись, он приблизился вплотную, будто хотел подавить её ростом и мнимым авторитетом, который уже трещал по швам.
— Ты переходишь границы, Оксана. Я пытаюсь сохранить семью, сделать всё правильно, а ты ведёшь себя, как базарная торговка. «Я копила, я работала…» Кому нужны твои накопления, если в доме нет уважения? Ты сама должна была предложить деньги маме! Сказать: «Богдан, давай поможем Галине». Вот это была бы любовь.
— Предложить средства на дачу, которую она собирается переписать на твою сестру? — Оксана горько усмехнулась. — Прекрасная идея. Самое печальное, что ты искренне уверен в своей правоте. Спаситель крыш и утешитель матерей. А я для тебя — просто удобный кошелёк, который вдруг решил высказать мнение.
— Ты не кошелёк, ты часть семьи. А решения в семье принимает мужчина, — отчеканил Богдан и вернулся на диван, демонстративно взяв пульт. — Тема закрыта. Завтра еду за материалами, потом к маме. В субботу жду тебя на даче. Поможешь Галине накрыть стол. И будь любезна, без кислой физиономии. Ей и так тяжело со стройкой.
Он прибавил звук телевизора, словно выстроил между ними стену. На экране гремели взрывы, герои спасали мир. А в гостиной их типовой двушки тихо рушилась одна конкретная семья — под хруст чипсов и гул динамиков.
Оксана посмотрела на его затылок. Плечи расслаблены, глоток пива уверенный — он чувствовал себя победителем. В мыслях он уже крепил шоколадный металлопрофиль и слушал похвалу: «Какой ты у меня хозяйственный, Богдан, не то что твоя фифа».
Она развернулась и вышла. Не потому что уступила — просто дышать рядом с ним стало невыносимо. В коридоре взгляд упал на отражение: бледная женщина с плотно сжатыми губами, у которой украли два года жизни. Это уже была не бытовая ссора. Это начиналась война. И если Богдан решил, что победил, забрав деньги, он глубоко ошибался. У неё оставался ещё один ход.
Резкий звонок телефона прорезал тишину. Оксана стояла в проёме спальни и наблюдала, как Богдан мгновенно сменил выражение лица, схватив смартфон. На экране высветилось: «Мама». Плечи опустились, спина слегка согнулась, взгляд стал заискивающим.
— Да, мам, привет. Я дома, — заговорил он тоном оправдывающегося школьника. — Конечно. Сейчас включу громкую, я тут смету пересматриваю.
Он активировал динамик и положил телефон на журнальный столик, будто на алтарь, вокруг которого должна крутиться их жизнь.
— Богданчик, ты деньги забрал? — голос Галины ворвался без приветствий. Звонкий, властный, полный уверенности. — Я только что говорила с Олегом, бригадиром. Он сказал, если завтра привезём наличные, сам закупит лес — у него скидка на базе. Слышишь? Не тяни.
— Да, мам, всё при мне. Двести тысяч в сумке, — отчитался Богдан, бросив на Оксану предупреждающий взгляд. — Утром выезжаю.
— Отлично. А то обещают ливни. Если бы не я, сгнил бы наш домик, пока вы по ресторанам ходите, — в её вздохе звучал не укор, а укоризненная уверенность. — Оксана рядом? Слышит?
— Да, здесь.
— Оксана, не дуйся, — голос Галины стал жёстче. — Ты взрослая женщина, тридцать пять — не пятнадцать. Что толку в банкетах? Накормить толпу, чтобы потом обсуждали, что салат пересолён? Пустая трата. В кризис шиковать — грех. А крыша — это вложение в будущее.
Оксана стояла, прислонившись к косяку, и ощущала, как её просто стирают из уравнения. Никто не спрашивал её мнения, никто не извинялся. Её лишь ставили перед фактом — сообщали о новом порядке вещей, где она должна была молча подчиниться.
