От неё толку нет?
Мне стало дурно. Не из‑за самих слов — из‑за того, с какой обыденностью Ростислав их произнёс. Будто повторял фразу, которую слышал уже не раз.
— И что ты ответил?
— Сказал: «Вытирайся сама. И не звони нам, пока не поймёшь, что натворила».
Следующие дни тянулись странно и напряжённо.
Телефон Ростислава молчал — Тамара не объявлялась. Обиделась ли, решила ли взять паузу — неизвестно. Я же вздрагивала от каждого шороха, словно чего‑то ожидала.
На пятый день раздался звонок от брата Ростислава, Данила. Он жил в другом городе, встречались мы нечасто.
— Ростислав, ты что там с матерью устроил? Она мне целый час в трубку рыдала.
— Передай ей: как только научится уважать мою жену — тогда и поговорим.
— Да брось, из‑за каких‑то полотенец…
— Не из‑за полотенец, Данил. Из‑за двадцати лет унижения, которого я в упор не замечал. Всё, разговор закончен.
Он резко завершил звонок и посмотрел на меня:
— Мне стало легче. Словно всю жизнь нёс тяжесть и только сейчас понял, что её можно сбросить.
Спустя две недели Тамара всё же позвонила.
Не мне — Ростиславу. Он включил громкую связь, и я слышала всё.
— Сынок, ты меня совсем забыл. Я тут одна, никому не нужная…
— Мам, мы же договорились. Ты помнишь условие.
— Какое ещё условие?
— Извинись перед Оксанкой.
Повисла тишина. Тягучая, вязкая.
— За что мне извиняться? За то, что говорю правду?
Ростислав взглянул на меня. Я едва заметно покачала головой — не нужно, пусть всё идёт как идёт.
— Тогда не звони.
— Ростислав!
— Не звони, мам. Пока не будешь готова.
Он отключился.
Лето прошло без визитов к свекрови. Впервые за все годы. Мы уехали отдыхать — в Ирпень, на турбазу. Катались на лодке, разводили костёр, ночевали в деревянном домике с видом на воду. Ростислав учил меня рыбачить, и я впервые за долгие месяцы смеялась так искренне, что щёки сводило от улыбки.
— Оксанка, — сказал он однажды вечером, когда мы сидели на веранде и смотрели, как солнце медленно уходит за горизонт. — Я всё думаю… как ты столько лет выдерживала?
— Я любила тебя. Не хотела конфликтов. Всё надеялась — вдруг она изменится.
— Двадцать лет…
— Двадцать лет я верила, что однажды она подарит мне что‑то другое. Книгу. Шарф. Простую вазу. Неважно что — лишь бы не полотенца. Как знак, что она видит во мне человека, а не обслуживающий персонал.
Ростислав помолчал, потом тихо произнёс:
— Прости, что так долго был слеп.
— Ты не был слепым. Ты был сыном, который любит мать. Это естественно.
— Раньше — да. А теперь иначе. Теперь я муж, который должен защищать свою жену.
Осенью у Тамары прихватило сердце. Приезжал врач, велел лежать и избегать волнений.
Ростислав навещал её каждый день, я оставалась дома. Не из‑за обиды — просто не смогла бы встретиться с ней взглядом.
Через неделю он вернулся позже обычного, уставший, с осунувшимся лицом.
— Она хочет тебя видеть.
— Меня?
— Сказала, нужно поговорить.
Я не сомкнула глаз до утра. Ворочалась, перебирая в памяти всё прожитое. Полотенца. Медовики. «А вот у соседки Дарины трое внуков…» Рубашки, сложенные «не так». Обеды, приготовленные «неправильно». Молчание, которое годами накапливалось — и когда его наконец выпустили, оказалось, что внутри один яд.
К рассвету я решила — поеду.
В её комнате стоял затхлый запах. Тамара лежала на диване под пледом — маленькая, словно усохшая за эти недели. Увидев меня, она приподнялась на подушках.
— Пришла.
— Да.
Я села у окна. Смотрела не на неё — на дерево за стеклом, уже рыжее от ранних холодов.
— Ростислав сказал… ты знаешь. Про полотенца. И про то, что я тогда сказала.
— Знаю.
— Ты обиделась?
В её голосе впервые прозвучала неуверенность.
