В дальнем углу, на продавленном старом диване, сидела девочка лет пяти — светловолосая, тоненькая, с настороженным, почти звериным взглядом. София. Она крепко прижимала к груди потрёпанную тряпичную куклу, будто та могла её защитить. И глаза… такие же, как у Оксаны в детстве — большие, светлые, слишком серьёзные для ребёнка.
— Здравствуй, — произнесла я едва слышно.
Малышка ничего не ответила. Лишь отодвинулась к самой спинке дивана и ещё сильнее сжала куклу.
Оксана щёлкнула кнопкой чайника. Я заметила, как подрагивают её пальцы, как она держится ко мне вполоборота, избегая открыто смотреть в глаза. Когда она потянулась за кружкой, рукав кофты задрался, и я увидела на её запястье желтоватый след — будто кто-то когда-то с силой стиснул руку. Синяк почти сошёл, но отметина всё ещё читалась.
— Это что? — тихо спросила я.
Она резко одёрнула рукав, вздрогнув.
— Ничего. Споткнулась, упала.
— Оксана…
Мы стояли напротив друг друга — две женщины, разделённые двумя годами обиды и молчания. Чайник щёлкнул, сигналя, что вода вскипела, но она даже не пошевелилась.
— Ладно, — вдруг выдохнула она, и голос её дрогнул. — Ладно, мама. Хочешь правду — слушай.
И она начала говорить.
Тарас оказался совсем не тем человеком, каким казался вначале. Сначала — внимание, забота, щедрость, цветы без повода, подарки. Она была уверена, что наконец встретила настоящую любовь. А потом всё изменилось. Он стал следить за каждым её шагом: кто звонит, с кем переписывается, куда выходит. Сначала мягко просил, потом требовал. Постепенно запретил общаться со мной. «Твоя мать тебя не любит, — внушал он. — Она тебе завидует. Тебе никто не нужен, кроме меня». И каким-то образом он всегда умудрялся вывернуть всё так, что виноватой оставалась она.
— Я верила ему, — сказала Оксана, не поднимая глаз. — Мне казалось, это забота. Когда поняла, что это не так, было поздно. Я потеряла работу, от меня отвернулись друзья. Денег у меня не осталось — всё было под его контролем. Он даже паспорт спрятал, чтобы я никуда не делась. Я жила, как в клетке.
София замерла, переводя испуганный взгляд то на мать, то на меня.
— А когда я всё-таки решила уйти… — она всхлипнула, — он сжал мне руку так, что я закричала. Вот отсюда и след. Потом просто выставил нас за дверь. Сказал: «Кому ты нужна? Позвони своей матери — она тебя и часа не потерпит. Ты же сама от неё отказалась».
Я слушала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Два года я думала, что дочь выбрала другую жизнь и вычеркнула меня. А она всё это время выживала. Молчала — из упрямства, из гордости, из страха услышать от меня горькое «я же предупреждала». И только когда стало совсем невмоготу, набрала мой номер. Не ради самолюбия — ради последнего шанса.
Пятьдесят тысяч гривен нужны были, чтобы оплатить эту убогую съёмную квартиру и как-то дотянуть до следующей зарплаты. Она устроилась кассиром в супермаркет, работала по сменам, но денег всё равно не хватало. София донашивала старые ботинки, молоко покупали через раз.
— Я всё верну, — прошептала Оксана, вытирая слёзы рукавом. — Клянусь. Я просто не знаю, к кому ещё обратиться.
