Я это прекрасно помнила. В прошлый раз её «ненадолго» растянулось почти на три с половиной недели — двадцать три дня под одной крышей.
Людмила Петровна появилась в среду ближе к обеду. С двумя внушительными чемоданами и пакетом домашних пирожков. Пирожки оказались суховатыми, с капустной начинкой, но я поблагодарила, улыбнулась и поставила чайник.
Первый день прошёл относительно спокойно. Свекровь обжилась в гостиной, устроилась перед телевизором, посмотрела несколько серий подряд, успела заметить, что обои «мрачноваты», и к вечеру задремала на диване.
А вот со второго дня всё пошло иначе.
— Оксаночка, ты борщ действительно без зажарки варишь? — спросила она, заглядывая в кастрюлю. — Тарас с детства привык к борщу с поджаркой. Я всегда на сале делала.
— Тарас сам просил сократить расходы на масло, — спокойно ответила я.
— А полы почему не помыты? Сегодня же пятница.
— Полы — в субботу. В пятницу у меня стирка. Я всё распределяю по дням.
— Распределяешь? — Людмила Петровна вскинула брови. — Я в своё время и работала, и готовила ежедневно, и убирала, и стирала. И без всяких графиков справлялась.
Я промолчала. Она действительно числилась бухгалтером — на полставки, по два часа в день. Но при этом жила со своей свекровью, которая тянула на себе быт и детей. Этот момент из своей биографии Людмила Петровна почему-то никогда не вспоминала.
На третий день она наткнулась на мой блокнот. Я забыла убрать его со стола. Когда вернулась из магазина, свекровь сидела за кухонным столом с моими записями в руках. Очки съехали на кончик носа, губы сжаты в тонкую линию.
— Оксана, что это значит? «Домработница — сорок тысяч», «Повар — тридцать»?
У меня пересохло во рту.
— Это мои личные расчёты, Людмила Петровна.
— Ты подсчитываешь, сколько тебе «должны» за домашние дела? — Она аккуратно положила блокнот на стол. — А ты не задумывалась, что это обычная обязанность жены? Муж обеспечивает семью, жена ведёт хозяйство. Всё честно.
Честно. Сто двадцать тысяч гривен в месяц — Тарасу. Ноль — мне. Пятнадцать тысяч на его снасти и рыбалку. И скромная сумма на продукты для четверых — мне. Да, безупречный баланс.
Я просто забрала блокнот и ничего не ответила.
На четвёртый день Тарас вернулся раньше обычного — около пяти. Сел за стол. Людмила Петровна расположилась напротив. Я поставила перед ними ужин — тушёный картофель с курицей. Бюджетнее уже некуда.
Тарас лениво поводил вилкой.
— Снова картошка?
— Потому что снова тот же бюджет, — спокойно сказала я.
— Оксаночка, — вмешалась свекровь, складывая руки на столе, — Тарас целый день на работе. Устаёт. А ты дома. Неужели трудно приготовить что-то получше?
Я медленно положила кухонное полотенце на стол.
— Людмила Петровна, я встаю в шесть утра и ложусь ближе к одиннадцати. Между этим — двое детей, шесть учеников, три приёма пищи, стирка, уборка, покупки. Каждый день. Без выходных. На бюджет, который даже на вашего кота был бы мал.
— Но это же не работа, — отрезала она и перевела взгляд на сына. — Правда, Тарас?
Он кивнул. Даже не посмотрев на меня. Просто кивнул, продолжая ковырять картошку.
И в тот момент внутри будто щёлкнул переключатель. Не взрыв, не слом — именно сухой щелчок. Как будто выключили свет.
Я поднялась. Сняла фартук, аккуратно сложила его и повесила на спинку стула.
— Хорошо, — произнесла я ровно. Голос был таким спокойным, что Максим выглянул из своей комнаты в коридор. — Раз я «ничего не делаю», значит, если я перестану это делать, разницы никто не заметит. Так?
Тарас наконец поднял глаза.
— Ты о чём сейчас?
— О том, что я перестаю «ничего не делать». Посмотрим, как вы справитесь.
Я прошла в спальню, достала сумку. Положила паспорт, зарядное устройство, блокнот, комплект белья на несколько дней. Набрала Надежду.
— Можно у тебя остановиться?
— На сколько?
— Пока не знаю.
— Приезжай.
Тарас стоял в коридоре, растерянный, с опущенными руками. За его спиной маячила Людмила Петровна.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
— Оксана, не устраивай сцен. Давай спокойно поговорим.
— Я пыталась говорить спокойно двадцать четыре года. Ты не слышал.
Свекровь шагнула вперёд.
— Нельзя же так, семью бросать.
— Я никого не бросаю. Я всего лишь прекращаю «ничего не делать». Вы сами сказали — это не работа. Значит, убытков не будет.
Я надела куртку, обулась. Тарас преградил проход.
— Ты перегибаешь.
Я посмотрела ему прямо в глаза — впервые без внутренней дрожи.
— А двадцать четыре года моей «бесполезности» — это не перебор?
Дверь закрылась с тихим щелчком.
На лестничной площадке было непривычно тихо. За стеной у соседей глухо работал телевизор, где‑то ниже хлопнула дверь, из неисправного крана в подъезде мерно капала вода.
Я спустилась вниз, села в маршрутку. Двадцать минут пути. Сумку держала на коленях, пальцы лежали на молнии — спокойные, сухие. Внутри было пусто. Но вместе с пустотой пришла лёгкость. Впервые за долгие годы — лёгкость.
У Надежды в квартире пахло кофе и чем‑то цветочным. Она налила мне чай, подвинула вазочку с печеньем. Я долго молчала, глядя в чашку.
— Я ушла, — наконец сказала я.
— И правильно сделала.
— Не уверена.
— Зато я уверена.
Вечером я позвонила сыновьям. Максим, шестнадцатилетний, почти взрослый, сказал сухо:
— Мам, ты правда уехала?
Я объяснила. Он помолчал.
— Ладно. Я присмотрю за Артёмом.
Младший, Артём, расплакался — тихо, чтобы отец не услышал. У меня всё внутри оборвалось. Я уже потянулась за курткой, готовая вернуться, но Надежда мягко забрала у меня телефон.
— Не вздумай. Пусть папа утешает. Он же «кормилец».
Тарас продержался девять дней.
В первый вечер он позвонил около девяти.
— Оксана, а где у нас большая кастрюля для макарон?
