Оксана стояла посреди кухни, ощущая, как внутри всё дрожит от накопленного за годы напряжения.
— Это моя квартира, — произнесла она уже без крика, но так твёрдо, что в голосе звенел металл. — И я устала терпеть бесконечные визиты, постоянные придирки и прозрачные намёки на то, как мне жить.
Дарина резко вскочила, стул с грохотом отъехал назад.
— Ты в своём уме? — вспыхнула она, тыча пальцем в сторону Оксаны. — Как можно разговаривать таким тоном со старшими?
— Очень даже можно, — спокойно ответила Оксана, скрестив руки. — Я сама зарабатываю, сама оплачиваю ипотеку, коммунальные услуги и ремонт. И никому не позволю диктовать мне, как распоряжаться своими средствами.
Надежда Михайловна тяжело вздохнула и демонстративно покачала головой, промокая сухие глаза платком.
— Никакого уважения, — причитала она. — Ни воспитания, ни благодарности. Я с самого начала понимала, что этот союз добром не кончится.
— Чем он кончится — решать нам, — холодно произнесла Оксана. — Но одно я знаю точно: я больше не намерена выслушивать обвинения в собственном доме.
Тарас смотрел на жену так, словно перед ним стоял совершенно незнакомый человек. В его взгляде читалось недоумение и раздражение. Оксана ждала — хотя бы одного слова в её поддержку. Хоть намёка на то, что он способен защитить её. Но он молчал, стиснув зубы.
— Тарас, скажи ей! — потребовала Дарина. — Она оскорбляет твою мать!
Он тяжело выдохнул.
— Оксана, ты перегибаешь, — сказал он наконец. — Это моя семья. Ты не имеешь права выгонять их.
— Имею, — тихо, но отчётливо ответила она. Внутри будто что‑то окончательно оборвалось. — И сделаю это сейчас.
Она повернулась к Надежде Михайловне и Дарине.
— Пожалуйста, покиньте мою квартиру. Немедленно.
— Что ты сказала? — свекровь вскочила. — Ты выставляешь за дверь мать своего мужа?
— Да. Соберите вещи и уходите.
— Тарас! — Надежда Михайловна схватила сына за руку. — Ты позволишь этой женщине так со мной обращаться?
— Мама, прошу тебя… — попытался он её усадить.
— Нет, я не буду молчать! — вырвала она руку. — Если ты это допустишь, можешь забыть, что у тебя есть мать!
Повисла тяжёлая пауза. Оксана смотрела на мужа, понимая: сейчас решается всё. Сейчас он либо станет на её сторону, либо окончательно покажет, кто для него важнее.
— Давайте успокоимся, — заговорил Тарас примирительным тоном. — Можно же обсудить всё спокойно. Мама не хотела тебя обидеть, просто…
— Просто целый год обсуждает мою зарплату? — перебила его Оксана. — Просто требует оформить на тебя долю? Просто называет меня жадной?
— Она переживает за меня, — беспомощно развёл руками Тарас.
— Переживает? — усмехнулась Оксана. — Или пытается контролировать нашу жизнь?
— Я хочу, чтобы мой сын не чувствовал себя посторонним в чужом жилье! — резко сказала Надежда Михайловна.
— Это не чужое жильё, а наш дом, — повысила голос Оксана. — Сколько можно повторять?
— Дом, в котором у него нет ни одного документа! — вмешалась Дарина. — Сегодня ты добрая, а завтра выставишь его за порог!
— Я никого не выставляю просто так, — сдержанно ответила Оксана. — Но если Тарас и дальше будет делать вид, что ничего не происходит, мне придётся задуматься о будущем нашего брака.
— Слышишь? — торжествующе произнесла Надежда Михайловна. — Она тобой манипулирует!
— Я устала, — тихо сказала Оксана. — И больше не собираюсь терпеть.
Она снова указала на дверь.
— Уходите.
Свекровь выпрямилась, её лицо исказилось от злости.
— Пойдём, Дарина. Нам здесь больше нечего делать.
— Ещё пожалеешь, — бросила золовка, хватая сумку. — Брата от нас не оторвёшь.
Они направились к выходу. Тарас поспешил следом, пытаясь что‑то объяснить, уговорить остаться. Из прихожей доносились всхлипы и возмущённые реплики. Через несколько минут входная дверь громко захлопнулась.
Тарас вернулся на кухню. Щёки его пылали, взгляд был растерянным и сердитым одновременно.
— Ты довольна? — бросил он. — Ты выставила мою мать.
— Я защитила себя, — ответила Оксана. — Потому что ты этого не сделал.
— Это моя семья!
— А я кто? — спокойно спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Разве не твоя семья?
Он отвернулся.
— Я просто хочу мира.
— Мира? — горько улыбнулась Оксана. — Когда меня унижают, а ты молчишь — это не мир. Это удобство.
— Они не со зла, — пробормотал он. — Просто характер у них такой.
— Значит, их характер нужно терпеть, а мой — менять? — спросила она.
Он вздохнул.
— Ты могла бы быть мягче. После повышения ты изменилась. Стала холодной.
— Или просто перестала быть удобной? — тихо произнесла Оксана.
Он промолчал.
— Скажи честно, — продолжила она. — Ты ведь тоже хочешь долю в этой квартире?
Тарас выпрямился.
— Мы женаты пять лет. Я живу здесь, оплачиваю коммунальные счета, вкладывался в ремонт. Разве это несправедливо — иметь какие‑то права?
— Ты живёшь здесь без арендной платы, — напомнила Оксана. — Я никогда не требовала денег за проживание.
— Значит, я для тебя нахлебник?
— Я этого не говорила. Но если ты сам так думаешь, возможно, стоит что‑то изменить.
Он нахмурился.
— Что именно?
— Начни с уважения, — спокойно ответила она. — И с того, чтобы не соглашаться молчанием, когда меня унижают.
— Я не соглашался!
— Молчание — это тоже позиция, — твёрдо сказала Оксана.
Тарас подошёл к окну, уставился на двор.
— Может, мама права… Ты правда изменилась.
В этот момент внутри Оксаны будто что‑то окончательно треснуло. Иллюзии рассыпались, как стекло.
Она подошла к нему и встала рядом.
— Тарас, — произнесла она ровно, — я хочу, чтобы ты сейчас ушёл из этой квартиры.
Он резко обернулся, не веря услышанному.
— Что?
— Уходи, — повторила она спокойно. — К матери, к сестре — куда сочтёшь нужным. Но сегодня ты не останешься здесь.
