— Оксана! Открой немедленно! Я знаю, что ты дома! — пронзительный голос Галины разлетался по лестничной клетке, отражаясь от стен. — Люди! Соседи! Посмотрите, до чего дошло! Родную бабушку выставила за порог! Квартиру себе присвоила!
Оксана зажмурилась, будто от удара. В голове отчётливо прозвучали слова Надежды: «Не вздумай открывать. Сразу звони в полицию». Она глубоко вдохнула, потянулась к телефону. Пальцы предательски дрожали, но номер 102 она всё же набрала без ошибки.
— Добрый вечер. Мне требуется помощь. Под моей дверью шумит пожилая женщина. Она не является мне родственницей, но пытается ворваться и кричит на весь подъезд.
Диспетчер спокойно уточнила адрес, фамилию, задала ещё несколько вопросов и пообещала направить наряд. Оксана осталась стоять в коридоре, прислушиваясь к нарастающему спектаклю за дверью.
Судя по шуму, Галина уже собрала аудиторию. Послышались приглушённые женские голоса, любопытные шёпоты.
— Сироту я подняла! На ноги поставила! А она меня на улицу! — надрывалась Галина Петровна, переходя на визг.
— Женщина, вам плохо? Может, «скорую» вызвать? — неуверенно предложил кто-то.
— Какая «скорая»! Полицию зовите! Пусть разберутся, как внучка жильё отбирает!
Минут через пятнадцать на лестнице раздались тяжёлые шаги. Мужские голоса прозвучали коротко и строго — крики тут же оборвались. Затем в дверь постучали уверенно, без лишней суеты.
— Полиция. Откройте, пожалуйста.
Оксана повернула ключ. На пороге стояли двое: молодой сержант и капитан постарше, с внимательным, усталым взглядом. За их спинами маячила Галина, мгновенно сменившая тон на жалобный.
— Товарищи начальники, да вот же она! Родная кровь! А меня не пускает, выгоняет!
— Гражданка, давайте без криков, — ровно произнёс капитан и перевёл взгляд на Оксану. — Документы на квартиру и удостоверение личности есть?
— Да, конечно. — Она протянула паспорт. — Эта женщина мне никто. Семь лет назад она определила меня в детский дом и больше не интересовалась моей жизнью.
— Неправда! — взвилась Галина. — Я заботилась, я…
— А проживали вы где последние годы? — спокойно перебил капитан, обращаясь к ней.
— В своей квартире… — замялась она.
— Почему не с внучкой?
— Так она ж в детдоме была… — вырвалось у неё прежде, чем она сообразила.
Капитан выразительно переглянулся с сержантом.
— Понятно. То есть, когда девушка находилась в интернате, совместное проживание вас не интересовало. А теперь, когда она получила собственное жильё, вы решили восстановить родственные связи?
— Имею право! Кровь одна! — упрямо бросила Галина.
— Прав у вас нет никаких, — твёрдо ответил капитан. — Квартира принадлежит этой гражданке. Если она не желает вас впускать, вы обязаны покинуть подъезд. В противном случае будет составлен протокол за мелкое хулиганство. Оно вам нужно?
Лицо Галины налилось багровым цветом. Она уже раскрыла рот для новой тирады, но, встретившись с холодным взглядом офицера, осеклась. Бросив на Оксану полный злобы взгляд, она резко дёрнула сумку за ручку и, бормоча проклятия, направилась вниз по лестнице.
— Спасибо вам, — выдохнула Оксана, чувствуя, как ослабевают колени.
— Обращайтесь, — коротко кивнул капитан. — Такое, к сожалению, нередко случается. Как только появляется жильё — объявляются «родные». Если что, звоните сразу. Закон на вашей стороне.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Оксана прислонилась спиной к холодному металлу и медленно сползла на пол. Её ещё трясло, но внутри вдруг стало удивительно легко — словно вытащили старую занозу, глубоко засевшую и годами ноющую.
Она долго сидела, глядя на тонкую полоску света, пробивавшуюся из кухни. Потом поднялась и подошла к окну.
На улице стемнело, фонари отбрасывали жёлтые круги на асфальт. На скамейке у подъезда виднелась знакомая маленькая фигура в тёмном платке. Галина не ушла. Она сидела неподвижно и смотрела на окна, будто караулила.
Оксана некоторое время наблюдала за ней, ощущая странную смесь жалости и усталости. Затем решительно задёрнула шторы и поставила чайник.
Галина Петровна просидела во дворе ещё несколько часов. Лишь когда стало совсем холодно и ясно, что никто её не позовёт, она медленно поднялась и поковыляла прочь. Видимо, сообразила, что здесь ей больше ничего не добиться — да и её пенсия вряд ли позволила бы оплачивать возможные штрафы.
