— Хорошо, что хоть от кого-то из наших что-то взял.
У меня действительно онемели руки. Не в переносном смысле — пальцы будто перестали принадлежать мне, стали чужими, ватными, как после долгого пребывания на морозе. Вилка едва не выскользнула. Тётка Тараса, сидевшая напротив, поспешно закашлялась в салфетку. Кто‑то из мужчин слишком громко предложил выпить за хозяйку вечера, и остальные с радостью ухватились за этот спасительный повод сменить тему.
Все сделали вид, что ничего не произошло.
Все — кроме меня.
Я сидела, уставившись в тарелку, и вдруг с пугающей ясностью осознала: это не возрастная странность и не безобидная причуда. Это систематическое обвинение. Приговор, растянутый на годы. Её способ методично, капля за каплей внушать мне одну и ту же мысль: мой сын — не сын её Тараса.
И самое страшное — за столом никто не удивился. Ни одного возмущённого взгляда. Все давно привыкли к этим «шуткам». За пять лет я слышала про «вылитого Олежку» десятки раз. Не меньше сорока. Но сегодня она впервые договорила фразу до конца. И пожаловаться мне было некому.
Я поднялась из‑за стола спокойно, даже слишком спокойно. Подошла к Богдану, который возился с картофельным пюре рядом с бабушкой, взяла его за ладонь.
— Мы поедем домой. У меня разболелась голова.
— Оксаночка, ну что ты, — засуетилась золовка. — Мама ведь не со зла сказала.
— Я понимаю. Просто я устала.
Галина Михайловна молчала. Смотрела прямо, не моргая. Ни намёка на смущение. В её глазах читалось удовлетворение — словно она наконец-то сыграла козырем, который бережно держала в рукаве долгие годы.
В коридоре я натягивала на Богдана куртку, и пальцы предательски дрожали — не могла попасть пуговицей в петлю. Сын внимательно смотрел на меня снизу вверх.
— Мам, а почему бабушка зовёт меня Олегом?
Я сглотнула.
— Не знаю, солнышко. Правда не знаю.
В такси я мысленно пересчитывала эпизоды. Двенадцать раз она демонстративно показывала фотографию своего покойного брата и сравнивала его с моим ребёнком. Десятки раз повторяла про «копию Олежки». А сегодня прозвучало уже без маскировки: «хоть от кого-то из наших».
Не «от Тараса». От «наших».
Выходило, что её собственный сын в эту формулировку не вписывался.
Дома я уложила Богдана спать, а сама ушла на кухню. Достала из холодильника недопитую бутылку вина, оставшуюся с прошлой недели, налила в бокал. Села. Попробовала привести мысли в порядок.
Но они метались. Перед глазами всплывало лицо свекрови с её прищуром. Наша свадебная фотография, где Тарас обнимает меня за талию и смотрит куда-то в сторону. Богдан в кроватке — светлые волосы на подушке.
Тарас… Мой муж, который последние три года чаще находится в командировках, чем дома. Приезжает на пару дней, играет с сыном немного, потом устало засыпает. И ни разу — ни единого раза! — не сделал матери замечания, когда она называла нашего ребёнка чужим именем.
А вдруг он тоже что-то знает?
Мысль была настолько неприятной, что я отодвинула бокал. Я не из тех, кто подозревает без повода. Я из тех, кто верит — до последнего, иногда даже глупо.
Но после сегодняшнего вечера я уже не могла не сомневаться.
«Хоть от кого-то из наших».
Значит, по её мнению, есть нечто, о чём я не в курсе. Либо она уверена, что знает правду. Либо боится её. А может, всё это — тщательно выстроенная игра? Психологическая осада длиной в годы, чтобы я в какой-то момент не выдержала, подала на развод и ушла, оставив Богдана ей. Она обожает внука. Только любит странно — как будто пытается присвоить его через имя умершего родственника.
Я открыла ноутбук и вбила в поиске: «анонимный тест ДНК на отцовство».
Стоимость — 18 тысяч гривен. Срок выполнения — до двадцати одного дня. Требуются мазки из полости рта ребёнка и предполагаемого отца. Полная конфиденциальность.
Я долго смотрела на экран. Восемнадцать тысяч — цена спокойствия. Или цена разрушения всего, что у меня есть.
Пальцы были ледяными, как за праздничным столом.
Я нажала кнопку оформления заказа.
Курьер приехал на следующее утро. Тарас как раз собирался в очередную поездку — на этот раз в Днепр, на десять дней. Я ничего ему не объясняла. Просто, провожая, поцеловала и как бы невзначай сказала:
— Подожди минуту, у тебя на щеке остался крем после бритья.
Он удивился, но послушно сел. Я провела ватной палочкой по внутренней стороне его щеки — дважды, как было указано в инструкции. Убрала образец в пробирку, подписала.
Потом подошла к Богдану. Он ещё спал. Осторожно, чтобы не разбудить, повторила процедуру. Сын сонно что‑то пробормотал и повернулся на другой бок.
В обед курьер забрал конверт.
Двадцать один день ожидания. Три недели между «а вдруг» и «я знала». Каждое утро я просыпалась с одним и тем же вопросом.
Прошло восемнадцать дней. Сон стал поверхностным и тревожным. Я похудела на четыре килограмма — платье, в котором была на юбилее золовки, теперь висело на мне, как на вешалке. Тарас вернулся из Днепра, заметил, что я осунулась, спросил однажды, не простыла ли я. Услышав «всё нормально», больше не возвращался к теме.
Галина Михайловна за это время звонила дважды. Первый раз — уточнить рецепт моего пирога. Второй — пригласить нас в воскресенье на обед.
— Будем отмечать сорок пять лет нашей семейной династии, — объявила она торжественно. — Хочу, чтобы весь род собрался вместе.
Человек пятнадцать, не меньше: тётки, двоюродные, троюродные, золовка с мужем и детьми. Настоящий семейный совет.
Я посмотрела на календарь. До результата оставалось всего три дня.
