— Вам придётся освободить квартиру, — произнёс Олег и аккуратно поставил на стол чашку с остывшим чаем.
Не «тебе». Именно «вам». Мне и Софии. Словно мы не семья, а посторонние жильцы, у которых истёк срок аренды.
Я стояла у плиты с лопаткой в руке, переворачивала оладьи для дочери. Субботнее утро, около девяти. София ещё спала за стенкой, завернувшись в одеяло. А человек, с которым я прожила двенадцать лет, спокойно уведомил меня, что нам больше нет места в его доме.
— Олег, ты это всерьёз?
Он даже головы не повернул. Щёлкнул пальцами — жест, который когда‑то казался мне милой причудой. Теперь он прозвучал как пощёчина.
— Квартира принадлежала мне до свадьбы. Моей и осталась. По документам ты здесь никто.
Двенадцать лет. Я работала преподавателем в колледже: три группы, дополнительные часы, подработки по вечерам. Проверяла работы до полуночи, поднималась в шесть утра. И каждый месяц — сто сорок четыре раза подряд — платила коммунальные счета за эту квартиру. Ни одной просрочки. А ещё вложила восемьсот тысяч гривен в ремонт. Мы вместе выбирали плитку в строительном гипермаркете в Киеве. Обои в спальне я клеила сама, потому что Олег сказал: «Зачем тратиться на мастеров? Ты справишься». И я справилась — с рулонами, стремянкой и строительным уровнем. Без посторонней помощи.
И вот теперь — «вам придётся съехать».
— У тебя три дня, — продолжил он тоном начальника, оформляющего распоряжение. Спокойно, чётко, будто заранее отрепетировал. — Здесь будут жить другие люди.
Я сразу поняла, о ком речь. Месяц назад я случайно увидела его переписку. Телефон лежал на зарядке, экран вспыхнул — имя «Анна». Двадцать шесть лет. Консультант в автосалоне, где он работал менеджером. В сообщениях — сердечки, фото из ресторанов, «скучаю, котик» и прочая липкая нежность. Тогда я промолчала. Просто закрыла экран и положила телефон на место. Убедила себя, что это временно. Что двенадцать лет брака, общий быт, дочь, совместные ужины значат больше случайного увлечения.
Оказалось, значат меньше, чем я думала.
Запах гари наполнил кухню — оладьи почернели по краям. Я выключила конфорку, сняла фартук и аккуратно повесила его на крючок. Опустила взгляд на свои руки: мамины часы на тонком кожаном ремешке, узкие запястья, пальцы, которыми я годами обустраивала этот дом.
— Ладно, — сказала я тихо. — Только чеки за ремонт у меня сохранены. Все.
Он едва заметно скривился. Видимо, ожидал истерики, слёз, мольбы дать шанс. А получил сухую деловую фразу про документы.
Олег поднялся, забрал кружку и вышел в комнату. Дверь не хлопнул — просто прикрыл, словно разговор исчерпан и обсуждать больше нечего.
Три дня. Семьдесят два часа, чтобы упаковать двенадцать лет жизни.
К вечеру воскресенья Тетяна нашла для нас вариант. Однокомнатная квартира на окраине, за кольцевой дорогой. До колледжа — сорок минут на автобусе без заторов, а если пробки, то все час двадцать. В коридоре обои вздулись пузырями, кухонный кран подкапывал, батарея еле тёплая. Хозяйке — лет семьдесят, строгий взгляд, на кофте брошь в виде розы.
— Двадцать две тысячи гривен в месяц. Залог — за два месяца вперёд. И чтобы без шума, — отчеканила она.
Сорок четыре тысячи залога — почти все мои сбережения, отложенные на зимние сапоги Софии. Я молча пересчитала купюры и протянула ей.
Собираться пришлось быстро. Олег даже не попытался помочь. Стоял на кухне, пил чай и наблюдал, как я таскаю коробки к выходу. В какой‑то момент картонная коробка зацепилась за косяк, дно разошлось, и на пол посыпались тетради Софии, альбомы, грамоты за плавание. Я опустилась на колени, собирая их по одной. Он перешагнул через рассыпанные листы, достал из холодильника бутылку воды и ушёл обратно. Даже не наклонился.
Три чемодана, четыре коробки и рюкзак Софии — вот и всё, что осталось от двенадцати лет. В багажник Тетяниного «Логана» всё уместилось за два рейса. Когда мы загружали последнюю коробку, Тетяна задержалась у машины и тихо сказала:
— Запомни сегодняшний день. Пройдёт год — и ты не узнаешь себя прежнюю.
Я тогда не поверила. Но слова её отложились.
София стояла посреди пустой съёмной комнаты, с рюкзаком за плечами. Одиннадцать лет, серьёзный взгляд, чёлка падает на бок. За весь день она ни разу не заплакала.
Она посмотрела на меня внимательно и спросила:
— Мам, папа действительно нас выгнал?
