— Тарас, ты вчера меня вытолкал за дверь, — продолжила я ровно. — Обозвал дурой, собирался провернуть аферу с нотариусом. И сейчас стоишь на коленях не от раскаяния, а потому что всё пошло не по твоему сценарию.
— Я ошибся, слышишь? Осознал! Клянусь, такого больше не повторится!
— Я вернусь. Но только при одном условии.
Он застыл, будто боялся спугнуть шанс.
— Ты оформляешь дарственную. Квартира полностью переходит на меня. Жить будешь здесь же, но единственным владельцем стану я.
По его лицу пробежала тень. Вот где скрывалась настоящая боль — не во мне, а в квадратных метрах.
— Но я вложил триста тысяч!
— А я — полтора миллиона. И больше не намерена ставить своё жильё под угрозу из‑за твоих родных.
Богдан неловко переминался у лифта, явно чувствуя себя лишним в этой сцене.
Тарас долго молчал, прикидывал. Потом выдохнул:
— Ладно. Оформлю. Только возвращайся.
Через три дня мы сидели у нотариуса. Игорь Владимирович неторопливо зачитывал бумаги. Тарас подписывал их с таким видом, будто глотал лимон, но подпись поставил. С этого момента квартира юридически стала моей.
Богдан вскоре нашёл с семьёй однокомнатную на окраине — дешевле прежней. Тарас помог им перевезти вещи, дал денег на первый месяц. Я не вмешивалась: распоряжался он своими средствами.
Дома первое время было холодно — не по температуре, по ощущениям. Мы существовали рядом, как квартиранты. Потом лёд начал таять: появились разговоры, совместные ужины. Тарас вёл себя осторожно, тему родственников обходил стороной, ничего не требовал.
Как-то вечером, намывая посуду, он сказал:
— Мама звонила. Просила уговорить тебя прописать к нам Светлану. Она из Полтавы собирается переехать.
Я оторвалась от книги:
— И что ты ей сказал?
— Что квартира теперь твоя, и я даже поднимать этот вопрос не стану. Пусть ищет съёмное жильё.
— Верный ответ.
Он сел рядом, вытирая руки полотенцем:
— Когда ты ушла, я остался один в пустой квартире и вдруг понял, что могу потерять всё. Из-за собственной глупости.
Я не стала ничего отвечать. Правильные слова — ещё не доказательство. Время покажет.
Спустя месяц мне позвонила Лариса. Голос — медовый, почти ласковый:
— Виктория, милая, выручи Светочку. Ей тяжело одной в Полтаве.
— Лариса, Светлана взрослая, ей тридцать. Справится сама.
— Но мы же семья! Разве не должны поддерживать друг друга?
— Поддержка не всегда означает прописку.
Она обиделась и положила трубку. Тарас слышал разговор, но лишь молча кивнул и продолжил смотреть телевизор. Ни упрёка, ни давления.
Через пару недель Светлана перебралась в Киев, сняла комнату в общежитии, устроилась работать продавцом. Иногда заглядывала к нам — спокойная, разумная, без претензий.
Однажды за чаем она призналась:
— Мама на тебя злилась. Говорила, что ты слишком жёсткая. А я, если честно, рада, что ты меня не прописала.
— Почему?
— Потому что тогда я бы расслабилась. Решила бы, что всегда есть запасной вариант — родня. А так пришлось крутиться самой. Меня уже повысили до менеджера, зарплата выросла.
Тарас слушал внимательно. Думаю, он многое для себя отметил: настоящая помощь — не в том, чтобы всё поднести на блюдечке, а в том, чтобы человек научился стоять на ногах.
Прошло полгода. Богдан с семьёй обжились на новом месте, его жена вышла на работу. Они приходили к нам на праздники, дети шумели в комнате, взрослые спокойно общались. О прописке больше никто даже не заикался.
Как-то Богдан отвёл меня в сторону, на кухню.
— Виктория, я хотел попросить прощения за ту историю. Тогда я не знал, что Тарас ничего с тобой не согласовал. Думал, вы всё решили вместе.
— Всё уже позади.
— Нет, не совсем. Я позже понял: мы собирались въехать к вам, как будто так и надо. Не подумав, насколько это нечестно. Чистой воды эгоизм.
Он говорил без фальши. Видно было — выводы сделал.
— Главное, что вы нашли своё решение.
— И правда нашли. Даже лучше вышло. В той квартире мы бы с Тарасом через месяц перессорились, дети бы сходили с ума от тесноты, а здесь у нас своё пространство и свои правила.
