На дверце холодильника болтался листок, прижатый магнитиком в виде рыжего кота. Этот магнит Дмитрий когда-то подарил мне на нашу первую годовщину. На бумаге было одиннадцать строк. Ровные, старательно выведенные его почерком, будто он составлял не список претензий, а служебную записку. Я стояла посреди кухни босыми ногами на ледяной плитке и держала стакан с недопитым соком.
Самая первая запись гласила: «После десяти вечера слишком громко включаешь телевизор».
Я прочитала эту фразу несколько раз подряд. Раз, второй, третий, четвертый. Все равно не могла поверить, что это написано всерьез. Ниже были замечания про пыль: оказывается, я вытирала ее раз в неделю, а надо было дважды. Потом — про лампочку в ванной, которую я «постоянно забываю выключать». Потом — про сковородки: «За год купила уже третью, зачем столько?» Следом шли мои разговоры с сестрой: «Звонишь Оксане слишком часто, у нее есть своя жизнь».
Оксана жила во Львове. Мы созванивались три раза в неделю. После того как два года назад умер ее муж, эти разговоры стали для нас чем-то вроде маленького спасательного круга. Она одна тянула двоих детей, целыми днями принимала клиенток как мастер маникюра, а вечером иногда просто молчала в трубку, чтобы не чувствовать себя совсем одинокой. И мне эти звонки были нужны не меньше. Но для Дмитрия все это укладывалось в сухое: «слишком часто».
Последний, одиннадцатый пункт, он подчеркнул двумя чертами: «Не ценишь того, что я для тебя делаю».
Я находилась на кухне нашей квартиры. Вернее, его квартиры. Двушка на седьмом этаже панельного дома в Житомире.
Дмитрий взял ее в ипотеку за три года до того, как мы познакомились. Когда я к нему переехала, платить оставалось еще двенадцать лет. Каждый месяц я переводила ему половину взноса — сорок тысяч, хотя по документам не имела к этому жилью никакого отношения. Мы не были женаты. Более того, серьезно о свадьбе даже не говорили.
Моя мама, когда думала, что я не слышу, называла нас «сожителями».
Сок в стакане уже стал комнатной температуры. Я отнесла его к раковине, открыла верхний ящик и вынула ручку — черную гелевую, ту самую, которой обычно подписывала поздравительные открытки.
Потом сняла лист с холодильника и перевернула.
С другой стороны бумага была совершенно чистой. Белой, пустой, будто специально ждала моего ответа. Я поставила ручку на лист и начала писать.
«Храпишь так, что я по три-четыре часа ночью лежу без сна».
«Ни разу не интересуешься, как у меня прошел день».
«Свою работу считаешь серьезной, а мою — чем-то второстепенным, хотя зарабатываю я больше тебя».
Строчки появлялись одна за другой. Я почти не думала, рука сама выводила слова.
«За четыре года ты ни единого раза не приготовил ужин».
«Каждый раз, когда я беру добавку, отпускаешь замечания о моем весе».
«Мою профессию называешь “возней с тестом”».
На кондитерской фабрике я работала технологом уже семь лет. Придумывала рецептуры для продукции, которая приносила предприятию огромную прибыль. Целые линейки выпускались по моим разработкам. Но в представлении Дмитрия это была всего лишь «возня».
«За неделю до вылета отменил нашу поездку в Одессу. Билеты пропали. Тридцать тысяч заплатила я».
Одесса. Я мечтала о море с прошлого лета. Полгода выбирала даты, отель, маршруты прогулок. А Дмитрий внезапно решил, что в ноябре «не сезон».
«Твоя мать приезжает без звонка, остается на две недели, придирается ко всему подряд, а ты делаешь вид, что ничего не происходит».
И последним, четырнадцатым пунктом, я написала: «За четыре года ты ни разу не сказал, что любишь меня. Ни одного раза».
Я положила ручку на стол и посмотрела на обе стороны листа. Одиннадцать его замечаний против моих четырнадцати. У него — пыль, телевизор, сковородки. У меня — то, о чем молчат годами, пока внутри не становится пусто.
Я снова прикрепила бумагу к холодильнику, только уже своей стороной наружу. Потом ушла в ванную и включила душ.
Дмитрий вернулся с работы примерно в семь. Из комнаты я слышала, как он копошится в прихожей, снимает ботинки — он всегда расшнуровывал их до конца, даже если спешил, такая у него была странность. Потом его шаги переместились на кухню.
Наступила тишина.
Прошла минута. Потом вторая. Потом третья.
Я сидела в гостиной с раскрытой книгой, но не читала ни строчки. Уже полчаса смотрела в одну и ту же страницу, не понимая ни слова.
Наконец послышались шаги. Дмитрий появился в дверном проеме. В руке он держал тот самый лист.
— Что это такое?
Говорил он спокойно. Даже слишком спокойно.
— Ты составил свой список, я составила свой, — ответила я, не отрывая взгляда от книги. — По-моему, честный обмен.
— Это…
Он осекся. Я все-таки подняла глаза.
Лицо Дмитрия пошло красными пятнами. Так бывало всегда, когда он терялся и не знал, что сказать. Обычно в такие минуты он уходил «остыть», а через час возвращался и вел себя так, будто ничего не случилось.
— Ты правда думаешь, что я… — он запнулся, подбирая слова. — Что я ни разу не говорил, что горжусь тобой?
— Правда.
— Но я же… это же…
— Что «ты же»?
Он ничего не ответил. Я тоже молчала.
Дмитрий опустился в кресло напротив меня, положив лист на колени.
— Я написал про пыль, — наконец произнес он глухо. — А ты написала, что я никогда не признавался тебе в любви.
— Потому что ты никогда этого не делал.
— Но ты ведь и так понимаешь…
— Нет, Дмитрий. Не понимаю.
Он снова замолчал. Я видела, как его глаза медленно бегут по моим строчкам. Он перечитывал их по порядку, едва заметно шевеля губами. Когда дошел до пункта про свою мать, лицо у него исказилось.
— Мама просто… ну, она такой человек. Это же не значит…
— Это значит ровно одно: ты позволяешь ей так со мной обращаться.
