— Что ты встала на пороге? Заходи, — произнёс Андрей таким будничным тоном, словно Марина пришла не к себе домой, а в чужую квартиру, где за неё уже давно всё решили.
Марина не нашлась с ответом сразу. Она застыла в прихожей, сжимая в руке пакет с покупками, и молча смотрела на две объёмные клетчатые сумки, поставленные возле шкафа. Рядом валялся свёрток с пледом, пакет с домашними тапочками, заклеенная скотчем коробка от чайника и старенький чемодан на колёсиках. Один ботинок из незнакомой пары съехал набок и почти перекрыл проход.
В квартире было не привычно тихо. Из гостиной доносился чужой голос.
— Андрюш, а где у вас нормальные полотенца? Эти какие-то тоненькие, только руки промокнуть. И полочка в ванной свободная, я туда свои баночки поставлю. Марина ведь не станет возражать?
Марина медленно подняла глаза на мужа.
Андрей стоял у дверного проёма в домашней футболке, засунув руки в карманы спортивных штанов. На лице у него было знакомое выражение, с которым он обычно сообщал что-нибудь неприятное: заранее натянутая мягкость, виноватый взгляд и упрямо сжатый подбородок.
— Это что такое? — спросила Марина.
Он помолчал секунду и ответил:
— Мамины вещи.
— Я уже поняла, что не мои.
Она разулась, не отводя от него взгляда. Пакет с продуктами поставила на тумбочку у входа. Внутри что-то глухо перекатилось, но Марина даже не посмотрела.
— Андрей, почему вещи твоей матери стоят у меня в прихожей?
Он тяжело выдохнул, словно именно этого вопроса и ожидал.
— Марин, давай только без спектакля. Она приехала ненадолго.
— Ненадолго — это выпить чай? Пожить выходные? Или до того момента, пока я сама не догадаюсь, что её сюда перевезли насовсем?
Из комнаты послышалось шуршание. Валентина Сергеевна, без сомнения, прислушивалась, хотя делала вид, будто занята своими делами.
— У мамы сейчас непростая ситуация, — сказал Андрей. — Я собирался вечером спокойно тебе всё объяснить.
— Вечером? Когда она уже разложит свои баночки в ванной и выберет себе полку?
Андрей опустил взгляд к полу, потом снова посмотрел на жену.
— Ей сейчас некуда деваться. Дом в посёлке нужно приводить в порядок: сырость, печка плохо работает, сосед обещал помочь, но не прямо сейчас. Она одна. Я её сын. Я не могу бросить мать там.
Марина прошла вперёд, остановилась на границе коридора и увидела, что дверь в их спальню приоткрыта. На стуле лежала кофта Валентины Сергеевны, на комоде стоял пакет с лекарствами, рядом были аккуратно выложены расчёска, очки и маленькая иконка в пластиковой рамке. На покрывале лежал раскрытый чемодан.
Марина очень ровным голосом спросила:
— Почему её вещи находятся в нашей спальне?
Андрей быстро шагнул к ней.
— Мы потом всё переставим… То есть я хотел сказать, распределим. Мама пока там разложилась, потому что в большой комнате диван неудобный.
Марина повернула голову и несколько секунд смотрела на мужа так внимательно, будто перед ней был не Андрей, с которым она прожила четыре года, а какой-то посторонний человек, впервые попавший в её квартиру и тут же решивший, кому где спать.
— На диване неудобно твоей маме, поэтому теперь она занимает спальню?
— Марин, ну не начинай, пожалуйста. Ты же понимаешь, возраст, спина…
— А где, по-твоему, должна спать я?
— Сегодня можно в гостиной. Потом купим хорошую раскладушку.
Марина тихо усмехнулась. Не громко, не истерично. Просто уголок губ дрогнул, и Андрей напрягся от этого сильнее, чем напрягся бы от крика.
— Раскладушку? В моей квартире?
Из комнаты наконец вышла Валентина Сергеевна. Невысокая, плотная, в тёмном домашнем костюме, с волосами, собранными на затылке. На ногах у неё уже были собственные тапочки. Марина отметила это мгновенно: женщина успела не просто войти, а устроиться так, будто она здесь хозяйка.
— Марина, здравствуй, — сказала свекровь слишком бодро. — Не надо так давить на Андрюшу. Он у тебя добрый, мать не оставил.
— Здравствуйте, Валентина Сергеевна, — ответила Марина. — Я пока пытаюсь понять, кто и когда решил, что вы будете жить здесь.
Свекровь взяла с комода салфетку, которую Марина обычно держала под ключницей, и принялась теребить пальцами её край.
— Да никто ничего ужасного не решил. Поживу временно. Пока с домом разберусь. У вас две комнаты, не на вокзале же мне ночевать.
— У нас две комнаты потому, что я купила эту квартиру ещё до брака и много лет платила за неё сама, — спокойно произнесла Марина. — И без моего согласия в этой квартире никто не живёт.
Андрей недовольно дёрнул плечом.
— Марин, зачем ты сразу про квартиру? Как будто мы чужие люди.
— Сейчас вы оба ведёте себя именно так.
Валентина Сергеевна выпрямилась.
— Очень красиво. Значит, я чужая. Сына родила, вырастила, а теперь чужая.
— Для Андрея вы мать, — сказала Марина. — Для меня вы гость. А гость сначала спрашивает, можно ли приехать, а не заносит чемодан в чужую спальню.
Андрей нахмурился.
— Я не думал, что ты так отреагируешь.
— А как я должна была отреагировать? Захлопать в ладоши и уступить кровать?
— Не утрируй.
— Я не утрирую. Я вернулась домой и увидела, что в моей квартире без моего согласия поселили человека. Андрей, это не мелочь.
Он прошёл на кухню, налил себе воды и сделал несколько глотков. Марина заметила, что он просто тянет время. Такое уже бывало и раньше: стоило разговору стать неудобным, он начинал ходить по квартире, открывать шкафы, поправлять предметы, искать зарядку, хотя телефон лежал рядом. Ему нужна была пауза, чтобы очевидную проблему снова превратить во что-то размытое и неясное.
Марина за ним не пошла. Она осталась в коридоре, рядом с чужими сумками.
В последние месяцы тема матери всплывала всё чаще. Сначала Андрей рассказывал, что Валентина Сергеевна жалуется на одиночество. Потом говорил, что одной в посёлке тяжело. Потом осторожно начал рассуждать о том, что в городе рядом больницы, магазины и люди. Марина слушала и каждый раз отвечала одинаково: помогать можно, но переселять кого-либо в её квартиру нельзя.
Она предлагала вполне разумные варианты. Снять для матери небольшое жильё поблизости. Договориться с соседкой в посёлке, чтобы та заходила пару раз в неделю. Починить печь. Привезти Валентину Сергеевну на месяц, если случится болезнь или срочная необходимость, но только заранее обсудив сроки и условия. Андрей кивал, соглашался, говорил, что всё понимает.
А потом, пока Марина задержалась на работе и по дороге заехала в магазин, он просто привёз мать.
— Марина, — позвала Валентина Сергеевна уже иначе, мягче, но с нажимом. — Ты же женщина. Должна понимать, каково это — быть одной. Я ведь не на шею сажусь. Тихонько поживу. По дому помогу. Готовить буду.
— Помощь по дому мне не нужна.
— Всем нужна. Ты просто гордая.
— Нет. Я просто не хочу видеть чужие вещи в своей спальне.
Свекровь посмотрела на Андрея. Тот вернулся из кухни, поставил стакан в мойку и потёр ладонью лицо.
— Мам, дай мне поговорить с Мариной.
— А что тут говорить? — Валентина Сергеевна вдруг оживилась. — Она уже всё сказала. Ей мать мужа мешает. Ей удобнее, чтобы я сидела в старом доме и ждала, когда мне крыша на голову потечёт.
Марина повернулась к ней всем корпусом.
— Не надо делать меня виноватой. Я не запрещала Андрею вам помогать. Я запрещала принимать решения за меня.
— Ох, какие слова, — покачала головой свекровь. — Решения. Согласие. Квартира. Всё у вас теперь по бумажкам.
— Да. Потому что именно документы потом объясняют, кто имеет право жить в квартире, а кто нет.
Андрей резко вмешался:
— Да хватит уже! Никто твою квартиру не отбирает.
— Пока вы забрали у меня спальню, коридор и право сказать «нет».
Он сжал челюсти. На шее проступила красная полоска от воротника футболки.
— Ты специально доводишь всё до скандала.
— Нет, Андрей. Скандал начался не сейчас. Он начался тогда, когда ты открыл дверь своей матери с чемоданами и решил, что я как-нибудь привыкну.
Валентина Сергеевна ушла в гостиную, но дверь не закрыла. Оттуда тут же донёсся её голос:
— Андрюша, я же говорила, что она меня не примет. Надо было сразу к Дмитрию ехать. Там хоть жена нормальная.
Марина прищурилась.
— К Дмитрию?
Андрей заметно напрягся.
— Это мой двоюродный брат.
— Почему вы не поехали к нему?
Валентина Сергеевна снова вышла в коридор, держа в руках полотенце.
— У Дмитрия маленькие дети. Им и так тесно.
— А у нас, значит, просторно?
— У вас детей нет, — бросила свекровь. — Комната пустует.
Марина посмотрела на неё спокойно, но пальцы сами крепче сжали ручку пакета, который она снова подняла с тумбы, чтобы освободить проход.
— Эта комната не пустует. Это моя квартира. И здесь нет склада свободных углов для чужих решений.
Андрей повысил голос:
— Мама не чужая!
— Для тебя — нет. Для моей квартиры — да, пока я не дала согласия.
Он резко шагнул ближе.
— Ты вообще слышишь себя? «Для моей квартиры». Марина, мы муж и жена.
— И что из этого следует?
— То, что такие вопросы надо решать по-человечески.
— По-человечески — это до переезда. А не после него.
Андрей замолчал. Валентина Сергеевна сложила полотенце на руку, будто собиралась продолжать обустраиваться, но теперь не знала, можно ли двигаться. Марина видела, как свекровь внимательно изучает её лицо, выискивает слабое место: усталость, растерянность, страх перед громким разговором. Раньше это действительно срабатывало. Марина могла сгладить ситуацию, промолчать, уйти на кухню, предложить ужин, лишь бы не раздувать конфликт. Но сегодня она даже пальто не сняла.
Она вспомнила первый год их брака. Андрей тогда был внимательным, заботливым, ненавязчивым. Он не переехал к ней сразу. Сначала оставался ночевать на выходные, потом начал приносить отдельные вещи, позже они решили расписаться. Марина тогда прямо сказала: квартира принадлежит ей, она куплена до брака. Андрей ответил, что ему нужна она сама, а не её стены. В тот момент эти слова показались ей искренними.
Но со временем появились маленькие просьбы. Сначала он попросил дать матери ключи «на всякий случай».
