— Когда с меня сняли обвинения, мы сразу начали искать Надежду, — продолжил Алексей Михайлович, и по его лицу прошла болезненная судорога. — Но она сделала всё, чтобы исчезнуть. Ради тебя оборвала связи, сменила адрес, никому не оставила ни одной зацепки. Мы нанимали частных сыщиков, поднимали старые документы, годами цеплялись за любую мелочь… А три года назад не стало Дарьи. После этого мы будто остались в пустом доме. И только недавно я увидел то самое видео с банкета.
— Значит, вы просто отдали меня? — Алина попятилась, и Персик, испугавшись резкого движения, выскользнул из её рук на пол. В груди у неё поднималась тяжёлая, горячая волна боли, копившейся слишком долго. — Из-за ваших денег, вашей вражды и ваших дел вы отдали младенца чужой женщине? Вы жили спокойно, ни в чём себе не отказывали, а мы с мамой считали последние гривны на самые дешёвые макароны! Вы хоть понимаете, как она умирала? В ледяной больничной палате, потому что у нас не было денег на нормальное лечение!
— Алиночка, мы не знали! — Марина Игоревна сорвалась на плач и протянула к ней руки. — Клянусь, мы искали тебя. Мы не переставали искать…
— Вы даже не представляете, что значит расти с мыслью, что ты никому не нужна! — голос Алины надломился, слёзы хлынули сами собой, жгучие и беспомощные.
И тогда Алексей Михайлович — человек, привыкший командовать, принимать жёсткие решения и держать в руках крупные предприятия, — вдруг медленно опустился перед ней на колени. Прямо на старый потёртый линолеум, в этой тесной комнате, где всё напоминало о бедности и одиночестве её прежней жизни.
— Прости нас, — выдавил он, закрывая лицо дрожащими ладонями. Слова давались ему с трудом, срывались на рыдания. — Прости, что мы не нашли тебя раньше. Что пришли так поздно. Этому нет оправдания… Но мы ни на один день не забывали о тебе.
Алина смотрела на него — взрослого, сильного мужчину, сейчас совершенно сломленного, стоящего перед ней на коленях, — и чувствовала, как внутри постепенно отступает острая, режущая злость. Не исчезает совсем, нет. Но уже не душит так, как минуту назад.
Её взгляд скользнул к фотографии Дарьи. Сестры, о которой она только что узнала. Сестры, которую никогда не сможет обнять.
— У Дарьи… кто-нибудь остался? — спросила Алина почти шёпотом и вытерла мокрые щёки рукавом.
Алексей Михайлович поднялся не сразу. Он будто постарел за эти несколько минут, а пальцы его всё ещё заметно дрожали.
— Дочка, — тихо ответил он. — Твоя племянница. Ей три года. Она только начинает говорить… И знаешь, она очень на тебя похожа. Нам всем нужна семья, Алина. Очень нужна.
Персик, успевший забиться под стул, осторожно выбрался наружу, подошёл к Алексею Михайловичу и нерешительно потёрся о его штанину. Потом тихо замурлыкал, словно первым решился признать в нём не врага.
Алина посмотрела на кота, затем перевела взгляд на Марину Игоревну. Та стояла рядом, заплаканная, с таким выражением лица, будто боялась сделать лишний вдох и всё разрушить.
— Я не смогу сегодня назвать вас мамой и папой, — произнесла Алина твёрдо, но уже без прежней ярости. — Моей мамой навсегда останется Надежда. Она вырастила меня. Она спасла меня. Но… я хочу поехать с вами. Хочу увидеть племянницу.
Марина Игоревна тихо вскрикнула, будто не поверила услышанному, и крепко обняла Алину. На этот раз девушка не отстранилась. Она стояла неподвижно лишь первые секунды, а потом осторожно, неуверенно положила руки ей на спину.
С того дня жизнь в старом бараке начала уходить в прошлое. Алина не сбежала и не хлопнула дверью в «Престиже»: она честно доработала положенные две недели, чем заслужила искреннее уважение Андрея Дмитриевича. Потом собрала немногочисленные вещи, забрала Персика и переехала в областной центр, ближе к людям, которые оказались её кровной семьёй.
Близость не возникла сразу. Им всем пришлось учиться разговаривать без упрёков, вспоминать без взаимных обвинений, молчать рядом без неловкости. Были долгие вечера, трудные признания, слёзы и паузы, в которых каждый заново привыкал к мысли, что прошлое уже нельзя исправить, но будущее ещё можно построить иначе.
Со временем лёд всё же растаял. Алина всё чаще оставалась с маленькой племянницей. При первой встрече девочка доверчиво обняла её за шею, прижалась к щеке и едва слышно прошептала:
— Мама…
От этого слова у Алины перехватило дыхание, но она только крепче прижала малышку к себе.
Через год Алексей Михайлович поручил Алине управлять одной из новых пекарен. Её упрямство, привычка рассчитывать только на себя и знание настоящей, непридуманной жизни неожиданно оказались именно тем, что нужно хорошему руководителю. Она быстро заслужила уважение работников — не громкими обещаниями, а справедливостью и умением держать слово.
Иногда по вечерам Алина стояла у окна, смотрела на огни засыпающего города и гладила рыжего Персика, устроившегося у неё на руках. В такие минуты она мысленно благодарила Надежду — за любовь, за силу, за спасённую жизнь и за тот характер, который помог ей не сломаться.
А Виктор Сергеевич так и остался доживать свой век в забвении. И, пожалуй, навсегда запомнил: один высокомерный поступок на чужом празднике способен разрушить даже ту власть, которая казалась несокрушимой.
