И всё-таки одно дело — понимать, почему человек так себя ведёт, и совсем другое — каждый день жить внутри этих последствий. Тамара Сергеевна всю жизнь привыкла распоряжаться, хозяйничать, решать, где что должно лежать и как кому правильно поступать. В собственном доме это, наверное, казалось естественным. А здесь она оказалась на чужом диване, без своей комнаты, без привычных стен, без ощущения, что у неё есть хоть какой-то личный угол. И, как могла, возвращала себе контроль: подгоняла нашу квартиру, наши привычки и наш распорядок под себя.
Но от того, что я видела причину, легче мне не становилось.
На содержание свекрови у меня уходило примерно семь тысяч двести гривен в месяц. Еда — только «правильная»: творог определённой марки и непременно в той самой упаковке, мясо — исключительно с рынка, потому что магазинное она «на дух не переносит», масло — сливочное, с жирностью восемьдесят два процента. Потом лекарства: таблетки от давления, мази для суставов, витамины. Потом постельное бельё: моё ей оказалось «слишком жиденьким», пришлось покупать отдельный комплект из бязи. За полгода сумма набежала приличная — сорок три тысячи двести гривен. По сути, это была моя зарплата почти за два с половиной месяца.
Алексей не вложил в это ни одной гривны. Однажды я всё-таки заговорила с ним об этом — уже вечером, когда Тамара Сергеевна ушла спать.
— Лёш, мне нужна помощь с расходами на твою маму. Семь тысяч двести в месяц — это не мелочь.
Он уставился на меня так, будто я вдруг перешла на незнакомый язык.
— Какие ещё семь тысяч?
— Продукты, лекарства, бельё. Я всё записываю, могу показать.
— Ты ведёшь учёт трат на мою мать?
— Я товаровед, Алексей. У меня привычка всё фиксировать.
Он какое-то время молчал, а потом произнёс:
— Мама ведь по дому помогает. Это тоже вклад.
— Она варит обед. Но чаще всего — на троих, хотя нас четверо.
— Наталья, ты сейчас из-за лишней котлеты споришь?
Я не спорила из-за котлеты. Но доказывать это было бессмысленно: Алексей уже отвернулся к телевизору, давая понять, что разговор окончен.
Тамара Сергеевна действительно готовила. Только готовила так, как считала нужным. И продукты при этом исчезали с невероятной скоростью. Кастрюля борща получалась будто на двоих, хотя семья у нас из четырёх человек. Котлеты жарились ровно по три штуки — себе, сыну и внучке. Мне доставалось ласковое:
— Ты же жирное не любишь, Наташенька.
Один раз даже Алексею стало неловко. За ужином он заметил:
— Мам, Наталья тоже ест.
— А я откуда знала, что она будет ужинать? — спокойно ответила Тамара Сергеевна.
И это при том, что я жила в этой квартире уже двадцать лет.
Я работала пять дней в неделю и возвращалась домой ближе к шести. Едва открывала дверь — меня встречал запах еды, приготовленной не мной и не для меня. В ванной на моём крючке висели чужие полотенца. В гостиной гремел телевизор на канале «Украина», звук был выкручен почти на максимум, потому что Тамара Сергеевна говорила: «Иначе ничего не слышу».
Кристина делала уроки у себя, запираясь в комнате. Это пока оставалось единственное место в квартире, куда свекровь не входила.
Пока.
Однажды я открыла шкаф в прихожей и не увидела там своей осенней куртки. На её месте аккуратно висели два пальто Тамары Сергеевны и её плащ.
— Тамара Сергеевна, а где моя куртка?
— На антресоли убрала. Сейчас тебе всё равно летняя нужна.
Я залезла наверх. Куртка была запихнута в пакет вместе с моими перчатками и шарфом. Их она тоже сочла лишними и решила «убрать».
Я молча достала вещи, вернула их на место, а на следующий день зашла в хозяйственный магазин и купила маленький врезной замок. Неброский, почти незаметный. Вечером сама его поставила.
Алексей увидел замок и вскинул брови.
— Это ещё что такое?
— Мой шкаф.
— Ты теперь от мамы вещи запираешь?
— Я запираю свои вещи. Потому что их трогают без разрешения.
— Наталья, ты серьёзно? Замок от женщины семидесяти лет?
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Лёш, за четыре месяца она выбросила мои сапоги, вынесла мою косметику на балкон, спрятала куртку в пакет и полностью переставила кухню. Я не скандалю. Я ставлю замок. Поверь, это гораздо мягче, чем разговор.
Он ничего не ответил и ушёл в комнату. Тамара Сергеевна в тот вечер к ужину не вышла. Зато утром, стоя на кухне, сказала Алексею так, будто меня рядом не было:
— Мне здесь тяжело. Твоя жена делает всё, чтобы я сама ушла.
На двенадцатилетие Кристины я накрыла праздничный стол. Позвала свою сестру Ирину с мужем, школьную подругу дочери вместе с мамой и соседку Юлию, с которой мы дружили уже десять лет. Нас получилось семеро. На столе стоял торт с клубникой, в комнате висела гирлянда, свечи ждали своего часа.
Кристина рисовала с пяти лет. В её комнате стоял мольберт, стены были увешаны акварелями, на полках лежали альбомы, кисти и краски. Это было её пространство. Единственная территория, которую мне удалось защитить полностью.
Тамара Сергеевна сидела напротив Ирины и приветливо улыбалась. Первые полчаса всё было спокойно. Потом Юлия спросила:
— Кристин, ты ведь в художественную школу собираешься поступать?
Дочь кивнула и оживлённо начала рассказывать про подготовительные курсы. И тут Тамара Сергеевна неожиданно выпрямилась, отложила салфетку и произнесла это при всех — при ребёнке и при посторонних людях:
