— Вы ведь об этом знаете, — добавила я.
— Аллергия, — Виктор Павлович презрительно перекосил рот. — Раньше никаких аллергий не было. Что поставили на стол, то и ели. А теперь одни капризы. Это ты их так распустила.
Алина аккуратно опустила вилку на край тарелки — так осторожно, чтобы металл даже не звякнул. В свои десять она уже прекрасно понимала: рядом с дедом лучше становиться незаметной. Я посмотрела на неё и увидела, как дочь плотно сжала губы. Точно так же, как делала я, когда заставляла себя молчать.
— Виктор, довольно, — почти беззвучно произнесла Татьяна Сергеевна.
— Не вмешивайся, — бросил он ей.
И вот тогда я поднялась из-за стола. Позвала Алину и Варвару, помогла им одеться. Всё молча. Ни одного слова Виктору Павловичу. Ни одного — Андрею. Он так и остался сидеть, уставившись в тарелку, и головы не поднял.
Уже в машине Алина тихо спросила:
— Мам, почему дедушка так говорит?
— Потому что он к этому привык, — ответила я.
Варвара сидела сзади, прижимая к себе плюшевого зайца, которого потащила с собой из дома. Она тоже молчала. В семь лет она уже усвоила: при деде безопаснее не произносить лишнего.
В тот же вечер я сказала Андрею прямо: либо его отец извиняется, либо мы туда больше не ездим.
Андрей позвонил ему при мне. Включил громкую связь — не знаю, случайно или нарочно.
— Пап, так нельзя. Девочки расстроились.
— А что я такого сказал? — в голосе Виктора Павловича было неподдельное изумление. — Сказал как есть. Невестка детей распустила. Они даже ложку держать нормально не умеют.
— Варвара плакала.
— Пусть не проливает! Ты знаешь, что в армии было за разлитый суп?
— Пап, она не в армии. Ей семь лет.
— Вот именно поэтому и проливает. Потому что мать ничему не научила.
Андрей зажмурился и провёл пальцами по переносице.
— Извинись перед Ольгой, — сказал он.
— Я? Перед ней? — Виктор Павлович коротко рассмеялся. — Сынок, это она мне должна быть благодарна, что я вообще терплю её за своим столом.
Андрей сбросил вызов и посмотрел на меня.
— Ты слышала?
— Слышала.
Потом он девять дней пытался меня уговорить. Повторял одно и то же: «Мама будет переживать. Девочки же любят бабушку. Ну пожалуйста. Ты же знаешь, какой он. Он уже не изменится».
На девятый день я уступила. Не из-за Виктора Павловича. Татьяна Сергеевна действительно ни в чём не была виновата. Да и Варвара скучала по её пирожкам — яблочным, с корицей. Татьяна Сергеевна пекла их каждое воскресенье специально для внучек.
Мы приехали. Виктор Павлович держался так, словно ничего не случилось. Ни вопроса о том, почему мы тогда уехали. Ни намёка на сожаление. Обычный воскресный обед: борщ, котлеты, «передай соль». Когда мы вошли, он даже не повернулся в мою сторону. Будто меня в комнате не существовало.
Я сидела за столом и считала. Восемнадцать таких обедов за полтора года. Тридцать шесть часов в его квартире, за его столом. Каждый раз — три с половиной часа дороги туда и обратно через весь город. Шестьдесят три часа в пробках. И всё это ради человека, который называл меня приживалкой и был уверен, что мои дочери просто избалованы.
Летом двадцать третьего Виктор Павлович переступил черту, которую я никогда не проговаривала вслух только потому, что считала её очевидной.
Он явился к нам без предупреждения. В субботу вечером. У нас были гости — моя подруга Кристина с мужем Максимом. Мы сидели в гостиной, пили чай, Максим рассказывал про их отпуск в Турции. Алина показывала Кристине свои рисунки: ей уже исполнилось тринадцать, она второй год ходила в художественную школу и увлекалась акварелью.
Раздался звонок. Андрей открыл дверь. На пороге стоял его отец. Без звонка заранее. Без сообщения. Просто пришёл.
— Почему не приехали? — спросил Виктор Павлович, уже разуваясь в прихожей. — Мать вас ждала.
— Мы же предупреждали, что сегодня не сможем, — ответил Андрей.
Но Виктор Павлович даже слушать не стал. Он прошёл прямо в гостиную, увидел Кристину и Максима, окинул взглядом стол — чашки, печенье, блюдце с нарезанным лимоном.
— Понятно, — произнёс он. — На чужих время нашлось, а на своих — нет.
— Здравствуйте, — вежливо сказала Кристина.
Он ей не ответил. Вместо этого медленно оглядел комнату: плед на диване был свёрнут кое-как, на подоконнике стоял недописанный Алинин холст, в углу лежали кроссовки Варвары.
— Бардак, — сказал Виктор Павлович. — Вот так ты детей воспитываешь, Ольга? На столе посуда, на окне краски. Андрей, ты вообще мужик или тряпка?
Максим опустил чашку на блюдце. Кристина посмотрела на меня, и по её лицу было видно, как ей неловко. Неловко не за себя — за меня.
— У нас дома чисто, — сказала я. — Это не бардак. Это квартира, в которой живёт семья. С детьми.
— Чисто? — Виктор Павлович взял с подоконника тюбик Алиной краски и повертел его в пальцах. — Это у тебя называется чисто? Татьяна полы на коленях моет, а ты, видимо, только ногти красишь.
Алина молча подошла, забрала у него краску и ушла к себе в комнату.
— Виктор Павлович, — осторожно вмешался Максим. — Может, чаю?
Свёкор будто не услышал. Он устроился в кресле так, словно сидел у себя дома, и начал говорить не столько с Максимом, сколько в пустоту. Рассказывал о стройке, которой занимался: Речная, двенадцать, элитный жилой комплекс у самого берега.
