Я не заплакала — по крайней мере, по-настоящему. Просто повернулась к стеклу и долго смотрела на серые полосы полей, тянувшиеся вдоль трассы, будто их кто-то нарочно растянул до самого горизонта.
— Марин, — негромко произнёс Дмитрий. — Давай выйдем сейчас.
— Где?
— На ближайшей остановке. Найдём гостиницу, переночуем, утром вернёмся назад. Я не должен был втягивать тебя в это.
— Ты меня никуда не втягиваешь.
— Это моя ноша. Честно. Я двенадцать лет сам с ней жил.
— И сгорел изнутри.
Он ничего не ответил. Я повернулась к нему и посмотрела прямо в лицо.
— Дмитрий, я всю зиму на тебя смотрю. Ты приезжаешь оттуда — и потом три дня ходишь с таким лицом, будто из тебя всю кровь вынули. Потом хватаешь Алину на руки так осторожно, словно она из тонкого стекла. Потом постепенно отпускает. И каждый раз я думаю: что же ты туда отвозишь и что привозишь обратно, если возвращаешься таким? Я думала, там женщина. Иногда думала, что там что-то страшное, неправильное. Потому что человек не бывает таким после простой поездки. Значит, он возвращается с тяжестью. Я не знала, с какой именно. Но понимала: она есть.
— И что теперь? — спросил он почти шёпотом.
— Теперь мы несём её вдвоём.
Автобус резко подпрыгнул на выбоине. Сидевшая впереди женщина испуганно ахнула и поправила платок. Водитель щёлкнул кнопкой радио, и салон наполнился старой эстрадной песней из детства — про белый теплоход, море и журавлей. Всё это казалось нелепым и в то же время почему-то совершенно уместным.
Тернополь встретил нас пустоватой площадкой автовокзала и тремя таксистами возле перекошенного киоска с квасом. Один из них сразу узнал Дмитрия.
— О, Сергеич, — протянул он. — В этом году раньше обычного?
— Нет, Алексей, как раз вовремя.
— А это кто с вами?
— Жена, — спокойно сказал Дмитрий.
Таксист поправил кепку и задержал на мне взгляд. Смотрел долго, внимательно, но без нахальства. Так смотрят в маленьких городах: не столько глазами, сколько каким-то особым внутренним прибором, который мгновенно определяет, кто ты, зачем приехала и надолго ли тебя хватит.
— В интернат?
— Да, туда.
— Семьсот гривен.
— Поехали.
Мы забрались в старую «Ладу», где на полу лежали коврики, связанные из старых капроновых колготок. Внутри пахло одновременно по-домашнему и чужим: хлебом, бензином, дешёвым одеколоном. Алексей почти всю дорогу молчал. Только однажды заметил, что трассу вроде бы латали в прошлом году, а теперь она опять разбита, но ничего, довезёт.
Минут двадцать мы ехали окраиной. Сначала мимо серых деревянных домов, затем вдоль пятиэтажек, потом снова начались частные домики. В одном окне на подоконнике стояла трёхлитровая банка с варёной вишней. Почему-то именно она врезалась мне в память сильнее всего.
Интернат находился на отшибе — за городом, у самого края соснового леса. Трёхэтажное кирпичное здание, выкрашенное в бледно-жёлтый цвет, с белыми наличниками. Перед входом — клумба с анютиными глазками и круглая скамейка вокруг старой берёзы. Забор, ворота. Над воротами табличка: «Государственное учреждение социального обслуживания». Ниже, более мелкими буквами: «Основано в 1962 году».
На мгновение мне показалось, что я попала в санаторий, который очень старается быть санаторием, но получается у него только наполовину.
Алексей высадил нас у ворот. Дмитрий расплатился и взял меня за руку. Его ладонь была одновременно ледяной и влажной.
— Готова? — спросил он.
— Нет, — честно ответила я. — Но пойдём.
На вахте сидела женщина в синем халате. Перед ней лежал журнал в клеёнчатой обложке, рядом тихонько бормотало радио с прогнозом погоды и стояла кружка с надписью «Лучшему дедушке». Журнал предназначался для посетителей.
— Здравствуйте, Галина Ивановна, — сказал Дмитрий.
— Здравствуй, Димочка, — ответила она.
От этого «Димочка», произнесённого пожилой женщиной взрослому, уставшему мужчине, у меня внутри что-то болезненно дёрнулось. Ей было за шестьдесят. Волосы выкрашены в медный оттенок, на пальцах — плотные короткие кольца.
— Что, раньше приехал? — спросила она.
— Вовремя. Это моя жена, Марина.
Галина Ивановна посмотрела на меня и улыбнулась. Не дежурно, не из вежливости, а так, словно слышала обо мне давно и теперь наконец увидела своими глазами.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Давно пора. Тамара Викторовна сейчас одевается.
Она выдала нам одноразовые бахилы, попросила расписаться в журнале и помогла натянуть на мою сумку какой-то прозрачный защитный чехол. Потом повела нас по коридору — бело-зелёному, с линолеумом, кадкой с пальмой и запахом, в котором одновременно угадывалось знакомое и совершенно чужое: варёные овощи, хлорка, взрослые люди, давно живущие не дома, и кисловатая нотка молока. Я заставила себя дышать ровно.
Комната для встреч оказалась небольшой и очень аккуратной. Два диванчика в цветочек, журнальный столик, телевизор, букет пластмассовых ромашек. На стене висел обязательный плакат «С днём рождения!» — видимо, оставшийся после какого-то общего праздника.
Галина Ивановна вышла. Я опустилась на диван. Дмитрий не сел, остался стоять посреди комнаты. Дышал часто, коротко, будто перед прыжком в холодную воду.
Потом дверь открылась.
Её привели под руки две женщины в халатах — одна слева, другая справа. Тамара Викторовна была маленького роста, в синем платье с белым воротничком. Светлые волосы зачёсаны назад, шея тонкая, почти детская. Глаза у неё действительно были голубые. Только смотрели они не на нас, а куда-то поверх — в угол, туда, где висел праздничный плакат.
Дмитрий сделал шаг навстречу.
— Привет, Тамар, — тихо сказал он. — Это я.
Она слегка качнулась. Сначала опустила взгляд на его ноги. Потом перевела его на руки. Потом остановилась на рукаве рубашки. Протянула ладонь и стала медленно, сосредоточенно гладить ткань. Водила пальцами снова и снова, будто проверяла, настоящая ли она. Одна женщина отпустила её локоть, вторая осторожно подвела к диванчику и помогла сесть.
— С днём рождения, — сказал Дмитрий. — Я привёз тебе кофту. Мягкую. Пушистую.
Он достал из сумки свёрток. Кофта была серая, очень мягкая, с длинным ворсом. Дмитрий разложил её у Тамары Викторовны на коленях. Она посмотрела на вещь, затем провела ладонью по ворсу в одну сторону, потом обратно. После этого что-то невнятно пробормотала, но в этом бормотании была интонация — живая, обращённая к нему.
— Это она спасибо говорит, — негромко пояснила одна из женщин и отошла к двери.
Я сидела неподвижно. Не понимала, имею ли право что-то произнести. Можно ли подняться. Можно ли дышать как обычно. Всё, что раньше казалось мне знанием о жизни, словно осталось где-то за пределами этой маленькой комнаты.
