— Тёща, плесни мне ещё. И хлеб порежь. Только чёрный, белый не надо.
Игорь щёлкнул пальцами. Даже головы в мою сторону не повернул, взглядом не удостоил. Просто щёлкнул — так, как в кафе подзывают официанта.
Я в это время стояла у плиты, сжимая в руке лопатку. Фартук был испачкан свёклой, пальцы покраснели от кипятка. Я только достала из холодильника заливное, переставляла блюда, раскладывала салфетки. За двое суток — двенадцать часов возле плиты. На столе — восемь разных блюд. На продукты ушло шесть тысяч гривен, и всё это из моей скромной зарплаты архивариуса в районной администрации. А он расположился на главном месте. За моим столом. В моей квартире. В жилье, за которое я шестнадцать лет плачу сама.
И вот это его «плесни мне» звучало уже пятый Новый год подряд.
Мария сидела рядом с ним. Моя дочь. Ей тридцать два, тонкие кисти рук, обручальное кольцо на правой руке. Каждый раз, когда Игорь раскрывал рот, она начинала вертеть это кольцо. Крутила и крутила, словно хотела снять, да никак не могла решиться.
Я машинально одёрнула фартук. У меня такая привычка: когда начинаю нервничать, хватаюсь за край ткани. Сожму — и руки будто заняты. Так легче промолчать вместо того, чтобы сказать вслух всё, что вертится на языке.
Но в тот момент я впервые ясно подумала: довольно.
В первый раз он занял моё место в две тысячи двадцать первом году. Мария с Игорем тогда были женаты уже два года. Первые два праздника он держался вполне прилично. Сидел возле Марии, улыбался, похвалил какой-то салат, принёс бутылку хорошего вина. Обычный зять, вроде бы нормальный мужчина. Я тогда даже радовалась. Думала: значит, повезло моей дочери.
А на третий Новый год всё изменилось. Он вошёл, снял куртку и швырнул её на вешалку так, что три моих шарфа свалились на пол. Потом прошёл мимо меня прямо к столу и сел во главе. Откинулся на спинку, широко развёл локти, будто сразу обозначил: теперь место его.
— Холодец у вас жидкий, — произнёс он, даже ложки не взяв. Только понюхал и скривился. — Моя мать нормально делала. С хреном. А это какая-то вода.
Этот холодец я варила семь часов. Свиные ножки, говяжья голяшка, морковь, лук, чеснок. Потом разливала по формам, украшала зеленью и кружочками варёного яйца. Семь часов у кастрюли: следила, снимала пену, подливала воду. И всё это уложилось у него в одно слово — «жидкий».
К слову, его мать жила в Полтаве. Игорь к ней уже второй год не выбирался. Зато её холодец вспоминал при любом удобном случае.
— Не нравится — можешь не есть, — сказала я и забрала у него тарелку.
Сказала негромко, ровно. Только пальцы так вцепились в фартук, что ткань натянулась.
Мария сразу накрыла мою руку своей ладонью.
— Мам, ну не начинай. Он просто устал с дороги. Пробки были, мы два часа добирались.
Два часа. От Позняков до Оболони без заторов можно доехать минут за сорок. Ладно, допустим, тридцать первого декабря и правда два часа. Только я с шести утра стояла у плиты, и мою усталость никто не собирался учитывать.
Я ничего не ответила. Вернула холодец на стол, но поставила его подальше от Игоря, на другой край. Он лишь усмехнулся, потянулся к бутылке водки и налил себе сам. Не рюмку — полный стакан. Поднял его:
— С наступающим!
Выпил, довольно крякнул и потянулся за огурцом. Хрустнул громко, с удовольствием. Огурцы он не ругал: я их купила готовыми, в банке. Значит, не мои.
Мария снова крутила кольцо. Быстро, нервно, мелкими движениями, будто перебирала чётки.
Тот Новый год я почти целиком провела на кухне. Не из-за обиды. Просто за собственным столом я вдруг почувствовала себя прислугой.
После боя курантов Игорь включил телевизор на такую громкость, что дрожали стёкла, развалился на диване и около часа ночи уснул. Прямо с тарелкой оливье на коленях. Мария осторожно убрала тарелку, укрыла его пледом, а потом пришла ко мне на кухню и молча перемыла три кастрюли. Мы с ней не сказали друг другу ни слова. Только стояли рядом: она мыла, я вытирала. И в этом молчании было больше смысла, чем в любом разговоре.
На следующий год Игорь заявился не один.
Никого заранее не предупредил. Тридцать первого декабря, семь вечера. Я открыла дверь — на пороге двое. Игорь и какой-то Алексей в расстёгнутом пуховике, с пакетом пива в руке.
— Алексей с нами празднует, — бросил Игорь.
Не спросил, можно ли. Не позвонил заранее. Просто поставил перед фактом.
Я перевела взгляд на Марию. Она стояла у него за спиной и смотрела так, будто уже заранее просила прощения. Виноватые глаза, опущенные плечи.
Я кивнула. А что мне оставалось делать? Человек уже вошёл в прихожую и снимал обувь. Пришлось доставать из серванта дополнительную тарелку, резать ещё хлеба, разбавлять суп бульоном, чтобы хватило на пятерых. С балкона я принесла складной стул: обычных у меня было четыре, а за столом теперь собирались пятеро.
Мы расселись. Игорь — снова на главном месте. Алексей устроился рядом с ним. Мария села напротив меня. А я — с краю, на том самом балконном стуле. В собственной квартире — как будто на приставном месте.
Игорь между тем уже снова начал вести себя так, словно хозяином здесь был именно он.
