И вот после всего этого Игорь посмел назвать моё жильё богадельней. При моей родной сестре. При маленькой внучке, которая сидела в своём детском стульчике и только растерянно моргала.
Я поднялась из-за стола. Не резко — медленно, будто каждое движение заранее обдумывала. Подошла к нему, молча взяла его тарелку: и то самое мясо, которое он объявил пересоленным, и картошку, которая, по его словам, «развалилась». Унесла всё на кухню и поставила на столешницу.
Потом вернулась в комнату.
— В богадельнях за праздничным столом не обслуживают, — произнесла я спокойно. Очень тихо. Без истерики, без сорванного голоса. — Хочешь доесть — твоя тарелка на кухне.
Игорь коротко рассмеялся. Смех вышел злой, сухой, почти как собачий лай. Потом он ударил ладонью по столу так, что вилки дёрнулись и звякнули. София испуганно вздрогнула и сразу расплакалась. Мария вскочила, взяла её на руки, крепко прижала к груди.
— Да тёща шутит, — бросил Игорь.
И остался сидеть на своём месте. Как сидел. Во главе стола, будто это был его дом и его праздник.
После боя курантов Анна отвела меня на кухню и тихо прикрыла за нами дверь.
— Оль, — сказала она почти шёпотом. — Он же хам. Самый настоящий хам. Почему ты уже пять лет это проглатываешь?
— Ради Марии, — ответила я.
Анна посмотрела на меня внимательно.
— А Мария ради чего терпит?
На это мне сказать было нечего. Потому что ответа я не знала.
В тот вечер Мария два раза уходила в ванную. Я слышала, как за закрытой дверью долго шумит вода — по три минуты, не меньше. Когда она возвращалась, глаза у неё были красные, но на лице всё равно держалась улыбка. А кольцо на пальце она крутила так быстро, что мне казалось: ещё немного — и кожу сотрёт.
Посуду и остатки еды я убирала почти до двух часов ночи. Одна. На столе было десять блюд. Четыре из них Игорь даже не попробовал — просто отодвинул в сторону. Восемь часов ушло на холодец. Два дня — на всю готовку. Семнадцать тысяч гривен — на продукты. А слово «богадельня» всё ещё висело в квартире, как тяжёлый табачный дым после его сигарет на балконе.
Я села за кухонный стол, вытащила из ящика блокнот и записала:
Пять Новых годов. Пять раз занимал главное место за столом. Пять раз придирался к еде. Трижды делал это при гостях. Один раз привёл постороннего человека, даже не спросив. Один раз назвал мой дом богадельней. Ни одного «спасибо». Ни одной вымытой за собой тарелки. Ни одного пакета продуктов, принесённого к празднику.
А ниже, крупными буквами, вывела: «Шестого раза не будет».
Декабрь две тысячи двадцать пятого года. Двадцатое число. Вечер.
Я сидела на кухне и грела ладони о чашку чая. За окном уже стояла темнота, уличный фонарь покачивался от ветра. Я взяла телефон и набрала Марию.
— Доченька, — сказала я, когда она ответила. — На Новый год жду тебя у себя. Анну позвала, Дмитрия тоже. Софию обязательно привози.
Мария сразу оживилась. Это было слышно по голосу: он стал мягче, теплее.
— Конечно, мам! Придём. Я Игорю скажу, пусть вино купит.
— Ты приходи, — произнесла я.
И замолчала на секунду. Фартука на мне не было, я сидела в старом домашнем халате, но пальцы сами нащупали край кухонного полотенца и сжали его.
— Без Игоря приходи.
На другом конце наступила тишина. Секунда. Вторая. Третья. Потом ещё.
— Мам?
— Я не хочу больше видеть его за своим столом, — сказала я ровно. Эти слова я три дня повторяла про себя, чтобы не сбиться. — Пять лет он приходит в мой дом и ведёт себя по-хамски. Критикует всё, что я приготовила. Командует. Щёлкает пальцами. Называет мою квартиру богадельней. Я по двенадцать часов стою у плиты, трачу половину зарплаты, а он усаживается во главе и бросает: «Тёща, подлей». Нет. С меня хватит.
— Мам, но он же мой муж.
— Да. А это мой дом. И за своим столом я сама решаю, кого хочу видеть.
Мария не отвечала. Я слышала только её дыхание — частое, неглубокое. Потом раздался тихий щелчок: кольцо стукнулось о корпус телефона. Значит, снова крутила его на пальце.
— Мам, ты заставляешь меня выбирать.
— Нет, Маш. Я просто обозначаю свою границу. А выбор ты сделаешь сама.
Пауза вышла долгой. Такой долгой, что я успела услышать телевизор у соседей за стеной.
— Я приду, мам.
Всего три слова.
Когда разговор закончился, я положила телефон, закрыла лицо ладонями и просидела так минут пять. Руки тряслись. Не от страха. От того, что я наконец произнесла это вслух. После пяти лет молчания.
Следующие четыре дня я готовилась к празднику спокойно. Без привычной суеты в груди. Я не высчитывала, хватит ли водки на Игоря и его возможных внезапных гостей. Не думала, как посадить людей, чтобы он не оказался рядом с Анной. Не покупала чёрный хлеб только потому, что он ест исключительно чёрный, хотя сама я люблю белый. Впервые за пять лет я составляла меню не под него, а под себя.
Вместо селёдки под шубой — лосось с лимоном, потому что лосось я люблю, а шубу всегда делала ради Игоря. Вместо водки — шампанское. Вместо огромного таза оливье — лёгкий салат с авокадо.
Утром тридцать первого позвонила Мария.
— Мам, мы выехали. Софию взяла.
— А Игорь?
Пауза была короткой. Но я её услышала.
— Дома. Я сказала, что еду к подруге.
Мне стало горько. Не за себя — за неё. За мою дочь, которая вынуждена лгать собственному мужу. За то, что она не может просто сказать правду. За то, что в тридцать два года боится его реакции.
Но я ничего не сказала. Потому что она всё-таки ехала ко мне.
Мария пришла в половине шестого. Первой в квартиру влетела София — в красном бархатном платьице, с блёстками в волосах и пластиковой снежинкой, зажатой в кулачке.
— Баба Оля! У тебя так вкусно пахнет!
Я подхватила её на руки. Четыре года — лёгкая, тёплая, пахнущая детским шампунем и морозным воздухом.
Мария стояла у порога и расстёгивала пуховик. И тут я заметила: безымянный палец на правой руке был пустой. Осталась только светлая полоска от кольца, но самого кольца на пальце не было.
