Первым поднялся представитель Владимира. Говорил уверенно, почти торопливо: недвижимость зарегистрирована на его доверителя, в браке истица никаких требований не заявляла, конфликт можно закрыть миром. Их предложение звучало щедро только на бумаге: мне — автомобиль «Хёндай Солярис», квартира — Владимиру.
Елена Сергеевна спокойно встала. Ни повышенного тона, ни лишних жестов.
— Ваша честь, сторона истицы не согласна с предложенным мировым соглашением. Просим принять и приобщить доказательства того, что истица принимала непосредственное финансовое участие в покупке спорного жилья.
И она начала раскладывать перед судом всё по порядку. Банковские выписки за шесть лет — как формировался первый взнос. Перевод в размере одного миллиона двухсот тысяч на приобретение квартиры. Сто девяносто два платежа по ипотеке — каждый месяц по двадцать одной тысяче с моего расчётного счёта. Итоговая сумма вложений — четыре миллиона тридцать две тысячи рублей.
Адвокат Владимира перелистывал свои бумаги всё быстрее. По его лицу было понятно: к таким цифрам он подготовлен не был.
Но Елена Сергеевна на этом не остановилась.
— Кроме того, прошу приобщить к материалам дела нотариально удостоверенный протокол осмотра электронной переписки. В нём содержится аудиосообщение ответчика, где он сообщает третьему лицу о намерении переоформить совместно нажитое имущество на мать посредством фиктивного договора дарения, составленного задним числом.
Судья посмотрела поверх очков.
— Ходатайство удовлетворяется. Запись воспроизвести.
В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то сзади осторожно вдохнул. А потом из динамика прозвучал голос Владимира — расслабленный, ленивый, уверенный в себе:
«Дим, слушай. Я с Олегом уже созвонился, он всё сделает. Квартиру перекину на мать, дарственную оформим задним числом. Эта курица всё равно ничего не поймёт».
Я не смотрела на судью. Я смотрела только на Владимира.
Он сидел, будто окаменел. Лицо потускнело, стало серым. Рука дёрнулась к подбородку и зависла на полпути. Потом он медленно опустил её на колено и сжал пальцы так, что побелели костяшки.
Его адвокат попросил перерыв. Судья отказала.
— Учитывая представленные доказательства, а также признаки недобросовестного поведения ответчика, — продолжила Елена Сергеевна, — просим суд отойти от равного распределения долей и взыскать в пользу истицы шестьдесят пять процентов стоимости квартиры.
Не половину.
Шестьдесят пять процентов.
И тогда Владимир повернул голову ко мне. Впервые за всё заседание посмотрел прямо. Я думала, что увижу злость. Я была готова к ненависти. Но в его глазах была только растерянность. Такая бывает у человека, который много лет считал, что играет с простачкой, а в итоге обнаружил перед собой не жертву, а противника.
А потом, уже в коридоре суда, я сделала то, о чём теперь думаю почти каждую ночь.
Я подошла к Елене Сергеевне и тихо сказала:
— Я хочу подать заявление в полицию. Он собирался провести мошенническую сделку. Дарственная задним числом — это же подделка документов.
Она внимательно посмотрела на меня. Без упрёка. Просто очень серьёзно.
— Юридические основания действительно есть. Но вы отдаёте себе отчёт, что проверка может закончиться уголовным делом?
— Да.
— Владимир — отец вашей дочери.
— Я понимаю.
В тот же вечер заявление было написано. Я сидела на кухне за столом и выводила строки от руки — ровно, аккуратно, как когда-то заполняла сметы. Факт за фактом. Дата за датой. Никаких эмоций, никаких восклицаний. Только обстоятельства, суммы, документы.
София вышла из своей комнаты, остановилась у дверей и спросила:
— Мам, что ты пишешь?
— Бумаги, — ответила я.
Она долго смотрела на меня. Потом развернулась и ушла к себе. В тот вечер она больше не вышла.
Через два месяца суд вынес решение: мне присудили шестьдесят пять процентов стоимости квартиры. Владимир подал апелляцию — уже через другого юриста, заметно более дорогого.
Моё заявление в полиции пока находится на проверке. Дознаватель звонил два раза, уточнял подробности. Сказал, что ответ будет примерно через месяц.
Галина Викторовна мне не звонит. Зато каждое воскресенье набирает Софию. Плачет в трубку, рассказывает, какая я бессердечная, как я «засудила Володю», как «оставила его ни с чем». София слушает, потом кладёт телефон и молчит.
Между нами что-то изменилось. Это ещё не стена. Скорее тонкая трещина. Но я чувствую её каждый день.
Владимир теперь живёт у матери. Через общих знакомых передал, что я «разрушила ему жизнь», что всё можно было решить «нормально», что он «и сам бы отдал мне часть».
Да, конечно.
«Эта курица ничего не поймёт».
Сам бы отдал. Как же.
Я сижу на той самой кухне, где девятнадцать лет варила ему борщ, считала расходы, откладывала деньги и делала вид, что не замечаю, как он не замечает моего труда. Квартира теперь моя — по решению суда. На стене всё ещё осталось светлое пятно от старой рамки.
Оксана говорит, что я всё сделала правильно и иначе с ним было нельзя. Татьяна считает, что с полицией я перегнула: всё-таки он отец ребёнка. Елена Сергеевна повторяет одно и то же — закон на моей стороне.
А София молчит.
Суд — правильно.
Запись — правильно.
Квитанции — правильно.
Но заявление в полицию… надо ли было идти до конца? Или в какой-то момент всё-таки следовало остановиться?
