— Послушай, — произнесла я почти шёпотом, чтобы за стеной нас не услышали. — Я к твоей маме отношусь с уважением. Но спать при распахнутой двери я не могу. Просто не могу, Дмитрий. Мне необходимо знать, что наша комната закрыта. Это моё личное пространство. Ты понимаешь?
Дмитрий тяжело выдохнул. Он лежал на спине — худой, жилистый, уставившийся в потолок. За пятнадцать лет рядом с ним, из которых тринадцать мы были женаты, я успела выучить этот вздох наизусть. Он означал одно: «Я оказался между вами двумя, и какое бы решение ни принял, всё равно кого-то задену».
На другой день история повторилась почти слово в слово. Домой я добралась около восьми вечера, сразу пошла в ванную. Вышла — а на кухне Марина Сергеевна жарит сырники. По квартире тянется запах творога, горячего масла и подрумяненной корочки. Я только собралась что-то сказать, но она заговорила первой:
— Я предлагаю жить нормально, по-людски. Без ваших этих электронных устройств и нянек. Оставляете дверь в спальню открытой — и всё. Что такого страшного в том, чтобы спать с открытой дверью? Ты думаешь, я к вам зайду? Да зачем ты мне ночью?
Я молча откусила сырник и стала жевать. В голове вертелось: правда, что тут такого? Обычная дверь, обычный проём, коридор. Всего-то на месяц. Но тут же поднималась другая мысль: почему я вообще должна объяснять, почему хочу закрывать дверь в собственной спальне?
Для меня это было чем-то таким же естественным, как умыться перед сном или почистить зубы. Просто дверь. Моя дверь.
— Дело не в вас, — ответила я наконец. — Дело во мне. Мне так неудобно, мне тревожно.
— Неудобно, — повторила она с той особой интонацией, которую, наверное, узнают многие невестки: мол, я старше и лучше знаю, что такое настоящие неудобства, а ты тут со своими капризами. — А мне в больнице, по-твоему, удобно было? А ты всё про дверь.
Я отодвинула тарелку и поднялась.
— Марина Сергеевна, я правда рада, что вам лучше. Очень рада. Вы мама моего мужа, и я хочу, чтобы вы поправились и были в безопасности. Но дверь я всё равно буду закрывать. Вот радионяня. — Я выдвинула ящик стола и достала коробку. Старая, с потёртым уголком, Алина и правда отдала её без лишних разговоров. — Один блок включается в розетку, работает от сети. Давайте хотя бы проверим.
Марина Сергеевна даже не повернула головы. Она стояла у плиты спиной ко мне и перекладывала готовые сырники на тарелку.
— Убери это, — тихо сказала она. — Не унижай меня.
— Чем я вас унижаю?
— Тем, что я мать твоего мужа, а ты хочешь обставить меня датчиками, будто я уже совсем беспомощная. Я ещё соображаю, между прочим. Я прошу всего лишь не закрывать дверь. Самую простую вещь прошу. А ты упёрлась. Разве я так много требую?
Я стояла посреди кухни с коробкой в руках и ясно чувствовала: разговор съезжает туда, где уже не будет ни правых, ни виноватых. Только накопленная обида, раздражение и полное нежелание слышать друг друга.
И ведь она говорила искренне — это было видно. Она действительно боялась, что ночью ей станет плохо, она окажется одна, дверь будет закрыта, а позвать никого не получится. Я понимала этот страх. Но так же честно я не могла согласиться с тем, что её вариант — единственно возможный. Потому что он был не единственным.
Вернулся Дмитрий. Снял куртку, разулся, заглянул на кухню и сразу оживился:
— Чем так вкусно пахнет? Сырники? Мам, ты просто гений.
Марина Сергеевна улыбнулась, плечи у неё заметно расслабились. Я поставила коробку на подоконник и ушла в спальню. Через минуту Дмитрий вошёл следом.
— Ну как? — спросил он вполголоса.
— Никак. Я предложила радионяню. Она сказала, что это позор.
Я легла, выключила ночник. Дмитрий вышел, и через стену до меня донёсся голос его матери. Слов я не разобрала, зато интонация была спокойная, почти удовлетворённая.
Я повернулась на бок, поправила подушку под шеей и закрыла глаза. Дверь была закрыта. Спала я отвратительно: вздрагивала от каждого мнимого шороха, хотя в квартире стояла полная тишина.
Утром Дмитрий, с помятым после бессонной ночи лицом, сказал матери:
— Мам, всё было спокойно. Ночь прошла нормально, ты спала.
