— Ты же получал пособие, — напомнила я. — На что оно всё уходило?
— На жизнь, — буркнул он.
— На какую именно жизнь? — я не выдержала, и голос сам сорвался выше обычного. — Ты здесь вообще ни за что не платил!
Фрося, испуганная резким тоном, соскочила с моих колен и, прижав уши, юркнула в коридор.
Андрей промолчал. Долго. Потом всё-таки выдавил:
— Дай мне месяц. Я что-нибудь найду и съеду.
— Ладно, — сказала я. — Один месяц.
Наступил март.
Андрей по-прежнему почти не выходил из квартиры. Я ни разу не заметила, чтобы он просматривал вакансии, отправлял резюме или ездил на собеседования. Он просто существовал рядом. Лежал на диване, занимал пространство, ел продукты, которые покупала я, пользовался моим интернетом и делал вид, будто так и должно быть.
Иногда мы сталкивались на кухне. Он смотрел на меня так, словно я его предала. Я смотрела на него с такой усталостью, что уже не хотелось даже спорить.
Разговоры сошли почти на нет. Да и о чём нам было говорить?
В один из вечеров я вернулась с работы и сразу поняла: Фроси нет. Не выбежала навстречу, не мяукнула из комнаты, не зашуршала когтями по полу.
Я обошла всю квартиру. Заглянула под кровать, за диван, в шкафы, под ванну. Нигде.
Внутри всё словно заледенело.
— Андрей, ты Фросю видел?
Он даже не поднялся.
— Я окно открывал, проветривал. Может, вылезла.
Мы жили на третьем этаже. А внизу под окнами был голый асфальт.
Я выскочила из квартиры как была — в домашних тапочках. Носилась вокруг дома, звала её, заглядывала в кусты, под машины, к подъезду. Ничего.
Когда я вернулась, у меня дрожали руки, а по лицу текли слёзы. Андрей сидел там же и спокойно смотрел телевизор.
— Найдётся, — сказал он без всякого участия. — Кошки крепкие.
Фрося действительно нашлась. Она сидела на балконе у соседки снизу, Ирины Павловны. Восьмидесятилетняя старушка услышала жалобное мяуканье, впустила её к себе, а потом позвонила мне, узнав кошку по рыжим пятнам на белой шерсти.
Я забрала Фросю и долго держала её на руках, прижимая к груди.
После этого сомнений уже не осталось: Андрей должен был уйти.
Первого апреля я пришла домой раньше обычного — отпросилась с работы. Андрей сидел на кухне и пил кофе. Мой кофе. Из моей чашки.
— Наталья, — начал он тем самым тоном, после которого обычно следовало что-нибудь неприятное. — Нам нужно поговорить.
— Слушаю.
— Я всё обдумал. Очень серьёзно. Насчёт всей этой ситуации.
Я села напротив и молча стала ждать.
— Ты сказала, чтобы я съехал. Хорошо. Я съеду. Но есть одно условие.
Вот тут я уже почти знала, что ничего нормального не услышу.
— Ты обязана выплатить мне компенсацию.
Я даже не сразу поняла смысл сказанного.
— Я должна тебе… что?
— Компенсацию за моральный вред.
Он смотрел прямо на меня. Абсолютно серьёзно. Без малейшей иронии, без улыбки, без намёка на шутку.
— Андрей, ты сейчас о чём вообще?
— Наталья, попробуй посмотреть на это объективно. Я целый год жил в условиях, которые трудно назвать комфортными.
— Это в каких же?
— Ты храпишь.
Повисла пауза.
— Что?
— Храпишь. Почти каждую ночь. Из-за этого я нормально не высыпался весь год.
Я молчала. Не потому, что соглашалась. Просто слова закончились.
— И ещё твоя кошка, — продолжил он. — Шерсть повсюду. На одежде, на диване, на кухне. Я всё это терпел.
— Ты за год ни разу об этом не сказал.
— Потому что не хотел тебя лишний раз расстраивать. Но факт от этого никуда не делся.
Он вынул телефон, открыл заметки и с деловым видом посмотрел в экран.
— Я посчитал. Пятьдесят тысяч рублей. За моральный ущерб. Недосып, шерсть по квартире, нервное напряжение из-за твоих претензий в последние месяцы.
Пятьдесят тысяч.
За то, что он год жил в моей квартире, спал в моей постели, ел за мой счёт, пользовался всем моим — и, оказывается, героически переносил мой храп.
И вдруг я успокоилась. Совсем. Злость как будто выключили. Осталась только холодная ясность.
— Подожди здесь, — сказала я.
Я вышла в комнату, открыла ящик письменного стола и достала папку, которую вела последние месяцы. Профессиональная привычка — фиксировать расходы.
Вернувшись на кухню, я села напротив Андрея и положила папку между нами.
— Раз уж ты решил считать, давай посчитаем нормально.
Я раскрыла первый лист.
— Апрель — восемь тысяч. Май — шестнадцать. Июнь, когда тебя уволили, — двадцать три с половиной. Июль и август — ещё почти сорок.
Андрей слушал молча. Его выражение лица постепенно менялось: самоуверенность сползала, уступая место настороженности.
Я переворачивала страницы одну за другой.
— Сентябрь. Октябрь. Ноябрь. Суммы росли: отопительный сезон, праздники, твой день рождения.
— Наталья…
— Не перебивай.
Папка была увесистой. На каждый месяц — отдельный лист. Там были чеки и скриншоты переводов.
