Сегодня я готовила так, словно делала это в последний раз. И, если говорить честно, именно так оно и было.
Стол уже был накрыт: две тарелки, вилки, ножи, стакан для воды. Всё стояло ровно там, где он привык видеть. Солонка. Перечница. Никакой суеты, никакого беспорядка.
Я развязала фартук и аккуратно повесила его на крючок за дверью. Несколько секунд смотрела на ладони. Потом — на шрам. Он никуда не исчез. Просто перестал быть главным.
Я подошла к столу и сунула под солонку небольшой листок, сложенный пополам. На нём было написано всего два слова. Не «прощай». Не «я ухожу». Не «ненавижу тебя».
«Ужин в духовке».
Этого было достаточно. Это была единственная правда, которую я собиралась оставить Андрею. Всё, что сверх этого, он мог додумать сам. Или не додумать вовсе. Меня это больше не касалось.
В прихожей я надела дублёнку, перекинула через плечо рюкзак и взяла сумку. Вещей оказалось немного. Даже удивительно мало для целой жизни.
У входной двери я на секунду задержалась. Повернула ключ изнутри. В тишине этот короткий щелчок прозвучал почти оглушительно.
Я распахнула дверь, вышла на лестничную площадку и обернулась.
Квартира выглядела именно так, как он любил: вымытая, тёплая, с запахом домашней еды. Над столом мягко светила лампа. Казалось, всё в ней терпеливо ожидало его возвращения.
Я потянула дверь на себя. Она прикрылась тихо, почти ласково. Запирать я не стала. Пусть зайдёт сразу. Пусть увидит всё как есть.
Вниз я спустилась на лифте, без спешки. Странное дело — сердце не колотилось, не рвалось из груди. Оно билось ровно, будто давно знало, что этот момент наступит.
На улице уже сгущались сумерки. Фонари один за другим загорались мутно-жёлтыми пятнами. Я дошла до остановки, опустилась на скамейку. Минут через десять подошёл автобус до вокзала.
В билетной кассе я попросила место до первого южного городка у моря, который оказался в расписании. Не до курорта, нет. Просто туда, где на карте была синяя полоска воды. Поезд уходил через сорок минут. Плацкарт.
Я села в зале ожидания на жёсткое пластиковое сиденье. Вокруг кто-то торопился, дети капризничали, из динамиков объявляли отправления. Но до меня всё это почти не долетало. Внутри стояла глухая тишина. Та самая, к которой я так долго шла.
Когда объявили посадку, я поднялась и двинулась вместе с толпой. Нашла свой вагон, потом своё место. Нижняя полка. Забросила сумку, поставила рюкзак и присела на край.
Поезд дёрнулся и медленно пополз вперёд. За окном потянулись какие-то задворки, гаражи, серые заборы, а потом — поля, уже почти чёрные в наступающей темноте.
Я вышла в коридор и встала у окна. Прижалась лбом к стеклу. Оно было холодное, будто изнутри покрыто льдом. От моего дыхания появлялось мутное пятно, исчезало и снова проступало.
В тёмном стекле отражались редкие огни станций, одинокие фонари, случайные вспышки. Они скользили по моему лицу, накладывались на него и растворялись.
Об Андрее я не думала. Ни о том, вошёл ли он уже в квартиру. Ни о том, заметил ли накрытый стол. Прочёл ли записку. Что испытал — злость, растерянность, испуг. Позвонил ли Марии.
Все эти мысли, которые, казалось бы, должны были рвать меня на части, почему-то не приходили. В голове было пусто. Просторно и звонко, как в храме после службы. И впервые за тридцать пять лет я не пыталась немедленно заполнить эту пустоту. Не запускала привычный внутренний приёмник, который должен был без остановки выдавать вину, страх и оправдания.
Была только тишина. И колёса. Они стучали по рельсам в одном и том же ритме: сво-бо-да, сво-бо-да, сво-бо-да.
Наверное, я простояла у окна около часа. Потом вернулась на своё место, легла прямо в одежде, укрылась дублёнкой и провалилась в сон сразу. Крепко. Без единого сновидения.
Маленький приморский город встретил меня серым рассветом и влажным ветром, тянувшим с моря. К полудню я уже нашла комнату.
