Он уверял, что многое переосмыслил, признавал свою вину и писал, будто теперь готов не словами, а поступками доказывать, что достоин ещё одной попытки.
Спустя какое-то время дала о себе знать и его мать. Та самая женщина, которая прежде без стеснения называла Марию «чересчур холодной» и «зацикленной на работе», теперь внезапно сменила тон и присылала почти ласковые сообщения:
— Машенька, я ведь всегда говорила, что ты умная женщина. В семье главное — уметь прощать.
Мария перечитывала эти строки вечерами, сидя за столом на своей новой кухне. И однажды поймала себя на неожиданном чувстве: ей почти захотелось поверить, что люди и правда способны меняться.
Артём всё настойчивее пытался появляться у неё дома. То приносил пирожные, то приезжал с цветами, то уверял, что оказался рядом совершенно случайно. Если замечал какую-нибудь мелочь, сразу хватался помогать: подтянул расшатавшуюся ручку на шкафчике, заменил перегоревшую лампу в прихожей, возился с краном, который начал капать.
За разговорами он жаловался, что жизнь с матерью стала невыносимой, что ему не хватает обычных семейных вечеров, тишины, домашнего тепла. Особенно часто вспоминал её борщ и говорил так, будто это было не блюдо, а символ потерянного счастья.
Однажды он предложил отпраздновать её переезд «как положено, по-семейному». И, даже не дождавшись ясного согласия, явился вместе с матерью.
К удивлению Марии, вечер сначала шёл вполне мирно. Его мать сидела за кухонным столом, разглядывала новую плитку, шкафы, аккуратно расставленную посуду и то и дело вздыхала:
— Надо же, какая ты хозяйка… Всё у тебя продумано, всё своими руками… И где ты раньше прятала такую самостоятельность?
Мария вышла в коридор за телефоном, который оставила на тумбе. В этот момент из кухни, где дверь осталась приоткрытой, до неё донёсся приглушённый голос.
— Главное — обратно к ней перебраться, — шептала свекровь почти неслышно. — А дальше уже посмотрим. Такая квартира не должна просто так уйти из рук.
На несколько секунд воцарилась тишина. Потом Артём что-то невнятно пробормотал в ответ.
Мария замерла. По телу будто прошёл ледяной сквозняк. В одно мгновение всё сложилось в понятную картину: и его внезапная нежность, и рассказы о любви, и ежедневные признания, и неожиданное раскаяние.
Когда она вернулась на кухню, лицо её было совершенно спокойным.
— Вам лучше уйти, — произнесла Мария ровным голосом.
Артём растерянно моргнул.
— Что значит — уйти?
— Именно это и значит. Я слышала ваш разговор.
Его мать сразу попыталась придать лицу обиженное выражение.
— Машенька, ты всё не так поняла…
— Нет, — спокойно остановила её Мария. — На этот раз я поняла всё абсолютно правильно.
Артём резко поднялся из-за стола, замахал руками, заговорил торопливо, сбиваясь и глотая окончания слов.
— Маш, ну что ты начинаешь? Мама просто ляпнула, ты же знаешь её… Я правда стал другим. Я люблю тебя. Я хочу всё вернуть. Мы ведь не чужие люди, мы семья…
Он говорил о чувствах, о прежних ошибках, о том, что без неё всё в его жизни пошло наперекосяк. Но Мария уже смотрела на него без прежней боли. Перед ней стоял не любящий мужчина, осознавший потерю, а измученный человек, который искал место, где снова можно устроиться поудобнее. А рядом сидела женщина, всю жизнь учившая его именно такому отношению.
Мария молча прошла в прихожую и распахнула входную дверь.
Первой вышла его мать. Губы у неё были плотно сжаты, лицо стало злым и жёстким — от показной доброжелательности не осталось ничего. Уже на пороге она обернулась, будто собиралась бросить напоследок колкость, но всё же промолчала.
Артём задержался. Он стоял у двери, переминался с ноги на ногу, нервно теребил замок на куртке и, кажется, всё ещё ждал, что Мария передумает, удержит его, попросит остаться.
— Я правда скучал, — глухо сказал он, не поднимая глаз.
— Нет, — ответила Мария тихо и уверенно. — Ты скучал не по мне. Ты скучал по удобству и по тому, чтобы кто-то снова тащил тебя на себе.
