Алина прижала ладони к лицу и разрыдалась почти беззвучно, только плечи ее мелко и часто дергались. Валентина сидела, будто окаменев. Внутри у нее все клокотало, но снаружи она выглядела спокойной до пугающей неподвижности. Она давно научилась не показывать, как больно. Жизнь не раз била ее по самым уязвимым местам, и она привыкла выдерживать удар молча.
Наконец Валентина поднялась, подошла к дочери и осторожно провела рукой по ее спине.
— Алина, доченька, ну перестань. Слезами сейчас ничего не исправишь.
Дочь резко дернулась, словно прикосновение обожгло ее, и подняла лицо — мокрое, с размазанной тушью, перекошенное от обиды.
— Это ты виновата! — выкрикнула она, размазывая черные дорожки по щекам. — Тебе просто жалко отдать нам эту квартиру! Ты ведь одна живешь, зачем тебе две? Ты ненавидишь Дмитрия, вот и все! А он не плохой, мама! Он умный, целеустремленный, просто у него пока не сложилось. А ты постоянно смотришь на него сверху вниз. Он уйдет от меня, понимаешь? Он сказал: если мы не решим вопрос с жильем, он не сможет так жить дальше. Он не хочет чувствовать себя нахлебником!
По спине Валентины прошел ледяной озноб. Значит, вот как. Не просьба, не разговор, не желание устроить семейную жизнь — а самый настоящий шантаж. Холодный, грязный, рассчитанный на страх.
— Если мужчина готов бросить жену только потому, что ее мать не подарила ему квартиру, то цена такому мужу — копейка, — произнесла Валентина жестко. — Ты вообще слышишь себя со стороны? Он ставит вашу семью в зависимость от моей собственности. Это не любовь, Алина. Это расчет. Причем расчет наглый, откровенный и очень циничный.
— Ты ничего не понимаешь! — сорвалась дочь и вскочила со стула. — Ты всю жизнь только экономила, тянула, считала каждую копейку! Ты уже забыла, что такое настоящие чувства! Дмитрию нужна поддержка, ему нужно вдохновение, нужно, чтобы в него верили! А ты… ты просто жадная!
Алина выбежала из кухни, и через секунду снова резко хлопнула дверь.
Валентина осталась одна посреди кухни. Она медленно подошла к мойке, повернула вентиль и включила холодную воду. Сильная струя ударила в металлическое дно раковины и разлетелась мелкими брызгами. Валентина долго смотрела на этот поток, будто в нем можно было найти ответ. В груди стоял тяжелый ком, тупая боль разливалась под ребрами. Жадная. Родная дочь назвала ее жадной. Та самая девочка, ради которой Валентина когда-то надрывалась, бралась за любую подработку, платила за репетиторов, покупала нарядное платье к выпускному, лишь бы Алина не чувствовала себя хуже других.
Вечер прошел в плотной, удушливой тишине. Валентина вымыла всю посуду, оттерла плиту, вытерла столешницу, потом долго и тщательно подметала кухонный пол. Однообразная работа всегда помогала ей собраться с мыслями, разложить тревоги по полочкам, не дать себе развалиться. Из комнаты молодых не доносилось ничего: ни шагов, ни голосов, ни скрипа кровати. Только ближе к полуночи, когда Валентина уже лежала на диване в гостиной и смотрела в темный потолок, за стеной послышался приглушенный разговор.
В панельном доме стены были тонкие. Валентина вовсе не собиралась подслушивать, но отдельные фразы сами пробивались сквозь перегородку и впивались ей в память.
— Я здесь оставаться не намерен, — прошипел Дмитрий, и в его голосе звучало ледяное раздражение. — В этой квартире я чувствую себя ничтожеством. Твоя мать смотрит на меня так, будто я пустое место.
— Дмитрий, ну пожалуйста, подожди немного, — умоляюще шептала Алина. — Дай ей время. Она просто боится. Мы начнем там ремонт потихоньку, она увидит, что ты серьезный, что ты хозяйственный, и сама все переоформит.
— Нет, — резко оборвал ее зять. — Я не собираюсь участвовать в этих спектаклях. Я вложу туда триста тысяч, которые откладывал на машину, а потом она в любой момент выставит нас за дверь? Нет уж, я не идиот, Алина. Завтра пойдешь к ней и скажешь прямо: либо она оформляет дарственную, либо мы разводимся. Я не могу строить семью с женщиной, у которой мать постоянно вставляет нам палки в колеса. Выбирай: я или ее жадность.
Валентина закрыла глаза. Сердце стучало неровно, тяжело, будто через силу. Этот самоуверенный мальчишка и правда был готов сломать жизнь ее дочери ради квартиры. Но страшнее было другое: Алина настолько ослепла от любви и страха остаться одной, что уже была готова отвернуться от собственной матери.
Ночь показалась бесконечной. Валентина лежала без сна и перебирала в памяти прошлое. Она вспомнила день, когда Алина впервые привела Дмитрия знакомиться. Тогда он был обаятелен до приторности: принес букет, говорил комплименты, улыбался, сыпал красивыми словами о будущем. Рассказывал, как откроет свое дело, запустит какой-то невероятный стартап, выйдет на большой рынок. Говорил уверенно, легко, будто весь мир уже лежал у его ног. Валентине он с первого взгляда показался человеком скользким, но она промолчала. Не хотела вмешиваться в личную жизнь дочери, не хотела показаться матерью, которая заранее все портит.
Потом была скромная свадьба. Половину расходов взяла на себя Валентина, потому что родители Дмитрия жили в другом регионе и сослались на нехватку денег. Молодые после свадьбы поселились у нее в трехкомнатной квартире и заняли самую просторную комнату — ту, что с балконом.
Поначалу все выглядело терпимо. Дмитрий якобы искал работу, Алина трудилась администратором в салоне красоты. Но проходили недели, потом месяцы. Дмитрий все строил планы, придумывал проекты, записывался на курсы, покупал обучающие программы, ходил на тренинги, заказывал новые гаджеты «для развития». Каждая его бизнес-идея быстро сдувалась, не принося ни гривны, зато постоянно требовала вложений. Расходы по дому незаметно перешли на Валентину. Она покупала продукты, платила за коммунальные услуги, приносила бытовую химию, наполняла холодильник.
Когда однажды Валентина мягко намекнула, что молодым пора бы тоже участвовать в семейном бюджете, Дмитрий закатил скандал. Он обвинил ее в мелочности, заявил, что она унижает его как мужчину, а Алина потом целую неделю ходила с красными глазами.
А теперь они решили сыграть по-крупному.
Утро встретило квартиру тяжелым запахом пережаренного кофе. Валентина вышла на кухню в стареньком халате. У плиты стоял Дмитрий — выглаженный, аккуратно одетый, пахнущий дорогим парфюмом. Он раздраженно скреб ложкой по дну джезвы, будто и посуда была виновата в его плохом настроении. Алина сидела за столом, подпирая голову рукой. Под глазами у нее залегли темные тени, лицо выглядело измученным и осунувшимся.
Увидев Валентину, Дмитрий демонстративно отвернулся к окну и даже не поздоровался. Он перелил кофе в термокружку, схватил со стола ключи от машины — той самой, которую купил в кредит еще до брака и за которую теперь частично расплачивалась Алина из своей зарплаты, — после чего молча пошел в коридор.
— Дмитрий, ты вечером во сколько вернешься? — робко окликнула его Алина.
В ответ хлопнула входная дверь. Ни слова. Дочь вздрогнула и снова закрыла лицо ладонями.
Валентина подошла к плите и включила конфорку под чайником.
— Завтракать будешь? Могу яичницу пожарить, — спросила она ровным голосом, словно вчерашнего скандала вовсе не было.
— Мама, как ты можешь сейчас думать о еде? — Алина подняла на нее глаза, полные отчаяния. — У меня жизнь разваливается. Он ушел и даже не поцеловал меня. Всю ночь почти не разговаривал. Сказал, что будет собирать вещи. Мама, я тебя прошу. Я готова на коленях умолять. Перепиши на нас эту квартиру. Тебе от нее никакой пользы, она стоит пустая. А для нас это вопрос, будет у нас семья или нет.
Валентина медленно села напротив дочери.
— Алина, выслушай меня внимательно. Я уже не молоденькая, но из ума, слава Богу, не выжила. Законы я знаю достаточно хорошо. Если я оформлю дарственную на тебя, квартира будет принадлежать только тебе. При разводе Дмитрий не сможет претендовать на нее. И он это прекрасно понимает. Именно поэтому вчера он заговорил о равных долях и о брачном договоре. Ему не семейное гнездо нужно, Алина. Ему нужна гарантия, что при удобном случае он откусит половину от имущества, к которому не имеет никакого отношения.
— Он не такой! — горячо возразила дочь и ударила ладонью по столу. — Он просто хочет чувствовать себя нормальным человеком! Он говорит, что если квартира будет общей, у него появится уверенность, он поймет, ради чего старается. У него крылья вырастут! Он все сможет, мама, он горы свернет!
— Если мужчине, чтобы свернуть горы, сначала нужно забрать квартиру у тещи, то это не мужчина, Алина. Это приспособленец. А если говорить прямо — альфонс.
— Не смей! — вскрикнула Алина. — Не смей его так называть! Ты его просто ненавидишь! Ты хочешь, чтобы я осталась одна, как тетя Светлана, старая, никому не нужная, с кошками вместо семьи! Ты завидуешь мне, потому что я счастлива!
Валентина тяжело вдохнула. Она понимала: человека, ослепленного любовью и страхом, невозможно переубедить одними доводами. Слова будут отскакивать, как горох от стены. Значит, нужно не объяснять, а показать — спокойно, без крика, без прикрас.
— Хорошо, — вдруг произнесла Валентина. Голос у нее был низким, глухим, но в нем звучала твердая решимость.
