Движения у неё выходили робкие, почти невесомые: она сама чуть отталкивалась носками и изо всех сил держалась за цепи. Женщина рядом что-то негромко ей объясняла и улыбалась. Даниила поблизости видно не было.
Надежда застыла на месте. Первым порывом было уйти, пока её не заметили. Развернуться, вернуться домой и сделать вид, будто она ничего не видела. Но она сжала губы, пересилила себя и всё-таки направилась к ним.
Женщина в коляске увидела её раньше. Подняла лицо. Она оказалась молодой — около тридцати, может, немного старше. Тёмные внимательные глаза, узкие губы, из-под расстёгнутой ветровки выглядывал край тёплого вязаного свитера.
— Здравствуйте, — сказала она первой.
Она не стала спрашивать, кто перед ней. Поняла сразу.
Надежда подошла ближе и остановилась примерно в двух шагах от коляски. Руки вдруг стали лишними: она не знала, куда их деть, и спрятала в карманы пальто.
— Вы Мария?
— Да. А вы Надежда Михайловна.
Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Девочка на качелях перестала двигаться, с любопытством обернулась на взрослых, потом снова тихонько качнулась.
— Даниил сбегал в магазин, — пояснила Мария. — За водой. Сейчас должен вернуться.
— Я подожду.
Надежда сама не поняла, зачем села на самый край скамейки. Она ведь собиралась стоять. Но ноги будто сами подвели её к лавке.
Мария рассматривала её спокойно. В этом взгляде не было ни испуга, ни дерзости, ни желания оправдываться. Так смотрят на человека, о котором много раз слышали, но встречают впервые.
— Он вам не рассказывал? — тихо спросила она.
— Нет.
— Это моя вина, — Мария опустила глаза. — Я просила его не говорить. Мне не хотелось, чтобы вы заранее составили обо мне… неправильное мнение.
— Какое ещё мнение?
Надежда невольно перевела взгляд на коляску, на плед, которым были прикрыты ноги, на тонкие неподвижные ступни под тканью. И тут же ей стало неловко от собственного взгляда.
— Вот такое, — без обиды ответила Мария. — Со мной всё сложно. Я решила: сначала хоть немного стану на ноги… ну, в переносном смысле, — она попыталась улыбнуться, — а потом уже познакомлюсь с вами. Только вышло так, что мы с Даниилом вместе уже два года, а я всё никак не «становлюсь».
— Два года? — почти шёпотом повторила Надежда.
— Да. А заболела я пять лет назад. Рассеянный склероз. Сначала просто быстро уставала. Потом ходить становилось всё тяжелее. А потом — вот.
Надежда не нашла ни одного слова.
— Муж ушёл, когда мне поставили диагноз, — продолжила Мария. — Сказал, что не выдержит. Честно говоря, я его даже не осуждаю. Я сама тогда себя едва выдерживала. Алине было полтора года. Так мы и остались: я, ребёнок и коляска. Родители живут в Полтаве, мама сама болеет, сюда она приехать не может. Пришлось как-то справляться.
Надежда только кивала. Горло сжалось так, что говорить было невозможно.
— С Даниилом мы познакомились случайно. Он проходил мимо, а я уронила пакет. Он помог собрать всё, потом почему-то остался, поговорил со мной. На следующий день снова появился во дворе. Спросил, нужна ли помощь. Я сказала, что нет. А он сел на лавку напротив, достал книгу и просидел минут сорок. Потом ушёл. Потом пришёл ещё раз. Через неделю.
— Я ему всегда говорила, — едва слышно произнесла Надежда, — что упрямства в нём на троих хватит.
— Очень упрямый.
И только на этих словах голос Марии чуть дрогнул.
В это время из-за угла дома вышел Даниил. В руках он нёс два пакета и шагал быстро, почти торопливо. Но, заметив мать на скамейке рядом с Марией, остановился как вкопанный.
На несколько секунд двор будто замер. Потом он всё же подошёл.
— Мам.
Надежда подняла на него глаза. Перед ней стоял её сын — высокий, уже совсем взрослый. На полторы головы выше неё. Плечи слегка сутулые, как у людей, которые часами склоняются над чертежами. Волосы русые, почти такие же, как у неё. Глаза тёмные, уставшие.
— Даня, садись.
Он опустился рядом. Пакеты поставил на асфальт у ног.
— Я давно собирался тебе всё объяснить, — начал он.
— Не надо. Не сейчас.
Даниил замолчал. Мария тоже не произнесла ни слова.
Надежда посмотрела на девочку. Алина снова качалась, болтая ногами. На ней были маленькие красные ботиночки — слишком лёгкие для такой погоды. На одном ботинке развязался шнурок.
— У неё шнурок развязался, — сказала Надежда.
Даниил сразу встал, подошёл к качелям, присел и быстро завязал шнурок. Ловко, привычно, будто делал это каждый день. Алина что-то сказала ему, он ответил, улыбнулся и ласково потрепал её по розовой шапке. Девочка засмеялась.
Надежда наблюдала за ними и чувствовала, как внутри у неё что-то тяжёлое медленно опускается. Не сразу, не рывком, а постепенно — словно снег, который оседает на ветке и делает её ниже.
— Она думает, что я её папа, — сказал Даниил, возвращаясь к скамейке.
Он произнёс это вроде бы для Марии, но так, чтобы услышала и мать.
— Вчера в садике у неё спросили про папу. Она так и ответила.
— Я потом объясню ей, — виновато сказала Мария.
— Не нужно.
— Даня…
— Не нужно, — повторил он мягко, но твёрдо. — Пусть называет, как ей хочется.
Надежда смотрела на сына и вдруг не узнавала его. Вернее, узнавала — и одновременно видела впервые. Это был всё тот же Даниил и уже совсем другой человек. И только сейчас она ясно поняла: он давно стал взрослым мужчиной, а она всё ещё держала в памяти мальчишку, который ждал у двери, пока мама разрешит ему выйти во двор.
— Мария, — обратилась Надежда к женщине в коляске. — Ты сегодня где обедать собираешься?
Мария растерялась.
— Мы… дома.
— Тогда зайдёшь ко мне? — Надежда сказала это так буднично, будто звала соседку выпить чаю. — Ко мне домой. И Алина тоже.
Мария посмотрела на Даниила. Даниил — на Марию, потом на мать.
— Мам…
— Что «мам»? У меня суп есть. И компот. Алина компот пьёт?
— Любит, — тихо ответила Мария.
— Вот и отлично.
В тот день подняться к Надежде у них всё-таки не получилось. Марии нужно было сначала заехать к себе, взять лекарства и переодеться. К тому же для коляски требовался пандус, а в подъезде Надежды его не было. Надежда посмотрела на ступени, потом на Марию, на Даниила, на Алину — и уже мысленно решала, как поступить в следующий раз.
