Марина ни за что не сказала бы вслух, что свернула туда именно ради проверки. Даже самой себе она не хотела в этом признаваться. Но ноги, не спросив разрешения, уверенно увели её во двор.
Перчатки лежали там же.
И в квартире снова горел свет.
За занавеской на мгновение прошла тёмная фигура. Высокая. Мужская? Марина сощурилась и сделала шаг ближе к подъезду, словно от этого окно могло стать понятнее, а расстояние — короче. Сердце она в ту минуту не смогла бы описать ни одним словом. Просто внутри стало тесно, будто грудь вдруг уменьшилась, а воротник пальто неожиданно сдавил горло.
Дом оказался старым, с узким двором-колодцем, где звук шагов глухо отдавался от стен. Возле подъезда тянуло мокрой штукатуркой, затхлой краской и варёной капустой — тем самым запахом, который, казалось, навсегда поселился в подобных домах. С металлической двери клочьями слезала синяя краска, а кодовый замок тускло подмигивал красной точкой.
Марина постояла ещё немного и ушла.
Не потому, что передумала. Просто в тот вечер ей не хватило сил увидеть больше, чем она уже увидела.
Дома Игорь сидел на кухне и доедал суп. Из телевизора доносилось невнятное бормотание, на клеёнчатой скатерти лежал криво нарезанный хлеб, рядом рассыпались крошки. Обыденность была такой плотной, такой нарочито прежней, что от неё почти мутило.
— Ты сегодня рано, — произнёс он.
— А ты?
— Отпустили пораньше.
Он мельком поднял на неё глаза — быстро, будто по привычке, — и снова уткнулся в тарелку. Марина сняла пальто, повесила его на крючок и пошла мыть руки. Вода была слишком горячей, но она не убавила напор. Кожа на пальцах сразу вспыхнула краснотой.
— Перчатки так и не нашлись? — спросила она, усаживаясь напротив.
— Нет. Наверное, кто-то забрал.
— Наверное.
Игорь кивнул. Ложка негромко звякнула о край тарелки.
Этого хватило, чтобы вечер окончательно испортился. Не ссорой, не криком, не прямым разговором. Гораздо хуже — тишиной, которую уже невозможно было принять за обычную усталость.
Ночью Марина долго лежала без сна и слушала, как у соседей по трубе в ванной бежит вода. Игорь спал на боку, отвернувшись к стене. Дышал он ровно, сдержанно, словно даже во сне не позволял себе ни одного лишнего движения. Марина смотрела в темноту и перебирала в памяти не крупные события, а мелочи, которые раньше будто не имели значения.
Новый пароль на телефоне. Он тогда сказал, что так потребовали из-за рабочего чата.
Ещё один выходной, внезапно занятый какими-то «бумагами».
Пакетик детского сока в машине, хотя детей у них не было, да и к родственникам с малышами они давно не ездили.
Чужой домофонный ключ в кармане его куртки — тяжёлый, круглый, с синим номерком. Точно не от их подъезда.
Тогда она спросила:
— Это что такое?
Игорь даже не повернулся.
— На работе выдали. Объект закрывал.
Она поверила. Или только сделала вид, что верит.
Утром Марина специально стала искать этот ключ. Игорь ушёл раньше обычного, на столе осталась кружка с недопитым чаем. Остывший чай для неё всегда пах одинаково: железом, лимоном и долгим молчанием. Она ненавидела этот запах. Казалось, он въедался во всё — в занавески, в хлебницу, в кожу рук.
Куртка висела в прихожей.
Внутренний карман был пуст.
И почему-то именно это кольнуло её сильнее, чем перчатки на подоконнике чужого подъезда. Значит, он вспомнил. Значит, уже что-то прятал. Уже берег свою тайну.
В библиотеку в тот день пришла едва ли половина постоянных посетителей. На улице был гололёд. Пенсионерки у стеллажей спорили о ценах, старшеклассник в натянутом на лоб капюшоне тихо попросил учебник по истории, двое детей долго шушукались возле полки с комиксами. Жизнь вокруг продолжалась в привычном порядке, и Марине стало почти обидно оттого, что мир не раскололся после её открытия.
Ближе к обеду заглянула Раиса Павловна из соседнего дома — принесла обратно детектив.
— Ты чего такая белая? — спросила она, приглядываясь.
— Да так, ничего.
— У женщин с таким лицом «ничего» не бывает.
Раиса Павловна жила от Марины через квартал и знала про всех слишком много. Не из злобы, нет. Просто у неё был особый дар: складывать чужие судьбы в авоську рядом с картошкой и потом разносить их по двору с видом человека, который ни во что не вмешивается, а просто идёт по своим делам.
Марина вовсе не собиралась откровенничать. Но неожиданно для самой себя спросила:
— Дом на Лесной, восемь. Вы не знаете, кто там живёт?
Старуха поправила платок на голове.
— Это во втором подъезде?
— Наверное.
— На втором этаже, если слева, Оксана с мальчишкой снимают. Спокойные вроде. У малого здоровье слабое, он часто дома сидит. А тебе зачем?
Марина только пожала плечами, взяла у неё книгу и поставила штамп с такой силой, что дата расплылась на бумаге.
Оксана.
Теперь у этого хотя бы появилось имя.
К вечеру Марина поняла о себе одну неприятную вещь: она не успокоится, пока не увидит всё собственными глазами. Не догадается, не сложит из обрывков, не придумает сама и не простит заранее. Именно увидит.
После работы она вышла позже обычного и пошла не домой, а на Лесную. Воздух был влажным, почти весь снег сошёл, под ногами чавкала чёрная грязная каша. Ветер лез за воротник, и Марина пожалела, что не надела шарф. Тот самый длинный серый шарф, который потерялся ещё зимой. Она искала его в шкафу, в машине, в библиотеке. Игорь тогда сказал:
— Да куда-нибудь завалился.
До дома оставалось совсем немного, когда она заметила знакомую куртку.
Игорь стоял возле подъезда, чуть ссутулившись, и говорил что-то в домофон. Через секунду дверь щёлкнула, он быстро вошёл внутрь и даже не оглянулся. Всё случилось до обидного просто, буднично, словно он приходил сюда постоянно, и именно эта привычность унижала сильнее всего.
Марина остановилась под аркой соседнего двора. Оттуда было видно окно второго этажа. В комнате вспыхнул свет. По стене скользнула тень. Следом появилась другая — ниже ростом.
Она простояла там минут десять. А может, пятнадцать. Время вело себя странно: то тянулось густо и медленно, то вдруг проваливалось.
