Мария сбросила вызов и только тогда заметила, что пальцы у неё сведены так, будто она всё это время держалась за край пропасти. Из комнаты выглянула Полина.
— Ну что?
— Утка одержала победу над семейными традициями.
— А он?
— Уговаривал приехать обратно. Не помогать даже, просто находиться дома. Как предмет интерьера. Видимо, без меня сервировка теряет смысл.
— Ты плачешь?
— Нет. Ещё нет. Думаю, это у меня запланировано на потом.
Этой ночью Мария почти не сомкнула глаз. Не из-за того, что колебалась. Как раз сомнений в ней не осталось. Была только тяжесть — такая плотная, застарелая, словно собиралась не два года брака, а всю жизнь. В голове снова и снова всплывали слова Дмитрия о матери и бедности. Мария вспоминала свою маму, их тесную старую кухню, клеёнку в ромашках, суп из куриных косточек, смех в темноте, когда за неуплату отключали свет и ужинать приходилось при свечах вовсе не ради романтики. Да, им бывало непросто. Но стыдно не было. А рядом с Дмитрием стыд стал постоянным фоном: за пустые полки в холодильнике, за стоптанные сапоги, за собственную злость, за неспособность радоваться тому, что ей называли «настоящей семьёй».
Утром от Дмитрия пришло сообщение:
«Мама уехала раньше. Отец почти не разговаривал. Она сказала, что ты неблагодарная».
Мария оставила сообщение без ответа.
Спустя час он написал снова:
«Прости. Я перегнул. Давай вечером увидимся».
Потом прилетело ещё одно:
«Я не понимал, что ты так остро всё воспринимаешь».
Она ответила одной фразой:
«Ты и не пытался понять».
Через три дня Мария нашла себе комнату у женщины по имени Ольга Викторовна. Дом стоял на окраине, частный, старый, но ухоженный. До работы нужно было добираться автобусом минут сорок, зато в комнате было чисто: железная кровать, шкаф, маленький стол и окно во двор. По утрам там надрывался соседский петух, который, похоже, категорически отказывался признавать, что район уже давно считается городским.
Ольга Викторовна встретила её без лишних сантиментов.
— Муж выгнал?
— Нет. Я сама ушла.
— Правильно сделала. Чай будешь?
— Буду.
— Деньги — вовремя. Мужчин не таскать. После себя в ванной волосы убирать. Плакать разрешаю, но тихо: сердце у меня не казённое.
— Постараюсь.
— Уже неплохо. Ты у меня третья после развода. Первая обратно к мужу побежала, вторая за электрика вышла, теперь вот ты. Статистика, как видишь, разношёрстная, но жить можно.
Дмитрий звонил каждый вечер. Сначала говорил раздражённо, потом начал жаловаться, а позже в его голосе появилась почти нежность.
— Маша, я купил продукты. По списку. Самые обычные: курицу, картошку, яблоки. Понимаешь? Я всё осознал.
— Ты приобрёл себе еду. Поздравляю, взрослый этап жизни открыт.
— Не язви. Мне и так тяжело.
— Мне тоже было тяжело. Только я при этом ещё и салаты строгала.
— Я с мамой поговорил. Она сказала, что, возможно, я переборщил.
— «Возможно» — любимое слово людей, которые потратили лишние двадцать семь тысяч гривен и всё ещё делают вид, что не уверены.
— Маша, я правда хочу всё вернуть.
— А я не хочу возвращаться туда, откуда наконец вышла.
— Но мы же семья.
— Семья — это двое. А у нас всегда было трое: ты, я и твой ужас перед тем, что мама разочаруется. Он сидел между нами и питался лучше всех.
— Ты стала жестокой.
— Нет. Просто я впервые говорю точно.
Через неделю Дмитрий появился у салона, где работала Мария. Он ждал возле входа с букетом из ближайшего супермаркета: три розы в шуршащем целлофане, перевязанные тонкой ленточкой. После смены Мария вышла на улицу, увидела его и устало выдохнула.
— Дмитрий, не надо меня подкарауливать.
— Я хотел поговорить по-человечески. Не по телефону.
— Говори.
— Может, зайдём в кафе?
— Нет. Я устала. Разговор здесь.
— Прямо на улице?
— Ты же всегда любил, чтобы всё выглядело достойно при людях.
Он скривился.
— Маша, я правда не думал, что для тебя это настолько важно. Мне казалось, ты просто ворчишь, как все жёны.
— Благодарю за глубокое исследование женской психологии.
— Я идиот, согласен. Я боялся, что родители решат, будто я не справился. Отец всю жизнь повторял: «Мужчина должен жить так, чтобы мать за него не краснела». Вот я и старался.
— А жена пусть краснеет на кассе, когда карта не проходит.
— Я исправлюсь.
— В чём конкретно?
— Буду обсуждать с тобой расходы. Не стану тратить большие суммы без согласования. Родителям скажу, что у нас нормальный, обычный бюджет. Всё объясню.
— Когда?
— Ну… в следующий раз.
— Вот именно. Опять какой-то следующий раз. А сейчас что ты им сказал?
— Что у нас кризис.
— Денежный или семейный?
— И тот, и другой.
— А причина кризиса какая?
— Мы друг друга не поняли.
Мария даже невесело усмехнулась.
— Мы? Дмитрий, деньги потратил ты. Командовал ты. Родителям врал ты. Мои слова обесценивал тоже ты. Но кризис у тебя почему-то «мы».
— Я не хочу один нести за всё ответственность.
— А когда стол накрывать надо было, ты один хотел распоряжаться?
— Это нечестно.
— Нечестно — это когда жена узнаёт о вашем «благополучии» по чекам, а потом оплачивает его собственными голодными обедами.
Дмитрий опустил руку с букетом.
— Ты хочешь развод?
— Да.
— Так сразу?
— Сразу было тогда, когда ты за десять минут набросал в тележку мою месячную нервную систему.
— Маша…
— Я подам заявление. Хочешь — пойдём вместе. Не хочешь — справлюсь сама.
— А если я докажу?
— Что именно?
— Что могу стать другим.
— Доказывай не мне. Себе. Родителям. Кассиру в магазине, которому ты больше не понесёшь половину зарплаты за один ужин.
Она пошла к остановке. Дмитрий за ней не последовал.
Минул месяц. Мария привыкла к своей комнате, к автобусам, к петуху за окном, к тому, что никто не спрашивает, почему суп без мяса, и не требует на стол праздничную скатерть ради чужого впечатления. Впервые за долгое время она купила себе нормальные ботинки. Не роскошные, не те, о которых мечтают, а просто тёплые, прочные, без трещин на подошве. В магазине она долго держала коробку в руках и смеялась сама над собой: вот оно, настоящее богатство — молния застёгивается с первого раза.
В пятницу вечером, вернувшись домой, Мария поставила чайник. В этот момент в комнату заглянула Ольга Викторовна.
— К тебе женщина пришла.
— Какая женщина?
— С виду приличная. Только лицо такое, будто она сейчас либо извиняться начнёт, либо кусаться.
В коридоре стояла Елена Михайловна. На ней не было привычного строгого пальто с меховым воротником — только простая куртка. В руке она держала пакет из обычного магазина у дома. Выглядела она иначе, чем за семейным столом: старше, уставшей, с тенями под глазами. Губы были сжаты, но уже не властно, а растерянно.
— Здравствуйте, Мария.
— Здравствуйте. Откуда у вас мой адрес?
— Дмитрий сказал. Не сразу. Я настояла.
— Зачем вы пришли?
— Можно войти? Такой разговор не для коридора.
— У меня не квартира, а комната.
— Я вижу. Я пришла не проверять.
Мария отступила в сторону. Елена Михайловна вошла, окинула взглядом маленькое помещение, но промолчала. Села на край стула, пакет поставила у ног.
— Я принесла продукты. Не как милостыню. Просто… там курица, творог, яблоки. Если не нужно — выбросите.
— Зачем?
— Потому что мне стыдно.
Мария ничего не ответила.
— Я много думала, — Елена Михайловна сжала ручки пакета так, что пластик хрустнул. — Сначала очень на вас злилась. Решила: девчонка с характером, бросила сына из-за пустяка. Потом Дмитрий мне наговорил, будто вы всё время были недовольны, будто вам постоянно чего-то не хватало, будто это вы настаивали на хорошем столе, потому что сами боялись ударить перед нами в грязь лицом.
— Что?
— Вот именно. Я сразу поняла, что вы об этом не знаете.
— Он сказал, что это я требовала?
— И не раз. «Мама, Мария переживает, хочет, чтобы всё было красиво. Мария говорит, неудобно кормить вас простым. Мария расстраивается, если стол бедный». Я тогда думала: молодая жена, гордая, хочет показаться хорошей хозяйкой. Иногда даже переводила ему деньги.
— Какие ещё деньги?
— На продукты. То пять, то десять тысяч гривен. Перед нашими приездами. Он говорил, что вы стесняетесь просить, что вам нелегко, но вы стараетесь. А я думала, что помогаю вам обоим.
Мария медленно опустилась на кровать.
— Елена Михайловна, он мне ни разу об этом не говорил.
— Теперь я поняла. На днях я залезла в его телефон. Да, некрасиво. Но когда сын в тридцать семь лет врёт собственной матери, вопрос приличий уже не самый главный. Я увидела чеки, банковские сообщения, переписки по кредитам. Он тратил не только ваши деньги. Он ещё и кредитную карту гонял, а мои переводы шли на минимальные платежи.
— Кредитную карту?
— У него долг.
