Он давно собирался набрать тебя, только всё стеснялся, будто не знал, как начать разговор.
Алёна доела рогалик, слизнула с пальца крошки и покачала головой.
— Странный он какой-то стал, Андрей. Ходит сам не свой, под нос себе твердит: надо было тогда не соглашаться, надо было отказать. Я спрашиваю — кому отказать, от чего? А он только хмурится и молчит.
Марина ощутила, как у неё невольно расправились плечи. Будто внутри кто-то туго натянул тонкую, невидимую струну.
— И давно это с ним?
— Да месяцев шесть уже. С тех пор, как он случайно вашего Виктора в магазине встретил. После этого прямо места себе не находил. Сказал мне: я, мол, когда-то этому человеку помог, и зря, большую глупость сделал. А какую — не сказал.
Алёна потянулась за вторым рогаликом, отломила кусок и беспечно махнула рукой.
— Впрочем, кто их разберёт. Мужчины вечно между собой что-то крутят, делят, скрывают. А ты-то как живёшь?
Марина ответила, что всё нормально. Потом попрощалась, дошла до остановки и опустилась на скамейку. Пальцы дрожали мелкой неприятной дрожью, и она сунула руки глубже в карманы куртки. Разрозненные кусочки начинали соединяться, и картина проступала совсем не та, которую хотелось бы увидеть.
Спустя два дня она набрала подругу.
— Оксана, ты можешь узнать, занимался ли Пермяков бабушкиными бумагами до февраля две тысячи одиннадцатого?
На том конце повисла короткая тишина. Секунды четыре, не больше.
— Могу попробовать. Только дай мне немного времени.
Много времени не понадобилось. Через пять дней Оксана позвонила сама.
— Марин, присядь.
— Я уже сижу.
— В январе того года Пермяков по просьбе твоей бабушки готовил предварительные бумаги на дарственную. Она приходила к нему советоваться насчёт квартиры. Получается, он знал всё за месяц до юбилея. И при этом дружил с твоим мужем.
Марина крепче прижала телефон к уху. Она слышала, как дышит: медленно, тяжело, словно только что поднялась пешком на десятый этаж.
— Пермяков рассказал Виктору, Виктор заранее подготовил договор, а на юбилее изобразил удивление, — после паузы сказала Оксана. — Марин, ты меня слышишь?
— Слышу.
В горле стоял сухой, колючий ком. Она пыталась сглотнуть, но он будто застрял намертво.
Дальше дни покатились по привычной колее. Завтрак, автобус, работа, возвращение домой, ужин. Марина делала всё то же самое, что и раньше, только теперь смотрела на мужа иначе.
Не с прежней обидой. С каким-то новым чувством, которому она не могла подобрать названия.
Словно пятнадцать лет она ходила по комнате в темноте и была уверена, что знает в ней каждый угол. А потом вдруг кто-то щёлкнул выключателем. И оказалось, что мебель стоит не там, где ей казалось, стены гораздо ближе, а потолок давит ниже, чем прежде.
Виктор перемену заметил. Марина стала дольше задерживать на нём взгляд. Когда он звал её, она оборачивалась не сразу, а с небольшой паузой. Пустяки, конечно, но эти пустяки раздражали его, как мелкий камешек в ботинке.
— Ты нормально себя чувствуешь? — спросил он однажды за ужином.
— Да. А что?
— Да так. Ничего.
Он провёл рукой по подбородку и снова принялся есть. Раньше Марина думала, что это просто его обычный жест. Теперь ей виделось другое: он что-то прикидывает, просчитывает, ищет удобный ход.
В субботу приехала Ирина Павловна. Вытащила из сумки банку варенья и поставила её на стол с таким видом, будто водрузила маленькое победное знамя.
— Малиновое. Сама варила.
Марина поблагодарила. Свекровь, как всегда, прошла по квартире своим привычным маршрутом: заглянула на кухню, в ванную, в спальню. Вернулась и уселась напротив.
— Бледная ты какая-то.
— Сплю плохо.
— Меньше надо на работе надрываться. Виктор зарабатывает, чего тебе там пропадать.
Марина ничего не ответила. Она открыла банку. От варенья шёл густой сладкий запах — чужого лета, чужого сада, чужой заботы.
— Виктор сказал, вы дачу продаёте, — продолжила Ирина Павловна. — И правильно делаете. Одни траты от неё, никакого толку.
— Её мой отец строил.
— Ну строил и строил. Двадцать лет прошло. Крыша течёт, забор перекосило, всё старьё одно. Нечего за него цепляться.
Марина подняла глаза. Ирина Павловна ела хлеб с вареньем, и по её подбородку медленно тянулась тонкая малиновая полоска. Она этого даже не замечала.
— Я подписывать не буду.
Слова вырвались раньше, чем Марина успела их обдумать. Произнесла она тихо, но так отчётливо, что они будто легли на стол между ними.
Ирина Павловна перестала жевать.
— Что ты сказала?
— Согласие на продажу я не подпишу.
На кухне стало настолько тихо, что Марина различила, как за её спиной гудит холодильник. Потом из крана сорвалась капля и ударилась о раковину. За ней упала вторая.
Свекровь медленно взяла салфетку, вытерла подбородок и поднялась.
— Виктор! Иди-ка сюда.
Но Виктор повёл себя не так, как ожидалось. Он не стал давить, не повысил голос, не начал спорить. Просто выслушал мать и коротко кивнул.
— Мам, не нервничай. Мы сами разберёмся.
Ирина Павловна уехала вечером. Уже в прихожей, застёгивая пальто, бросила через плечо:
— В наше время такого не было. Подумай хорошенько, Марина.
Дверь за ней закрылась. Виктор остался стоять в коридоре, сложив руки на груди.
— Ты чего, Марин? — спросил он мягко. Слишком мягко, непривычно.
— Мне нужно время.
— Бери. Никто тебя не торопит.
Она посмотрела на него и вдруг не узнала. Куда делся тот человек, который недавно говорил, что покупатель ждать не станет? Где был мужчина, который молча отодвигал тарелку, если еда ему не нравилась? Перед ней стоял заботливый муж с тёплым голосом, и именно это несоответствие пугало сильнее всего.
В следующие дни он стал приносить ей чай в комнату. Купил новые домашние тапочки — мягкие, с меховой подкладкой. Предложил съездить в торговый центр и выбрать ей пальто.
— Старое у тебя уже совсем износилось.
Это было правдой. Только раньше его такие вещи никогда не занимали.
В среду вечером Виктор вернулся с букетом. Пять белых хризантем в прозрачной шуршащей плёнке. Он положил их на кухонный стол.
— Просто так.
И улыбнулся.
Марина стояла у раковины с мокрыми руками и смотрела на цветы. Белые лепестки, хрустящая упаковка, влажный запах зелени. Пятнадцать лет без единого букета — и вдруг хризантемы.
На мгновение ей захотелось поверить, что она ошиблась. Может, дата в договоре была обычной опиской. Может, нотариус перепутал число — такое ведь случается. Может, Виктор всего лишь резкий, грубоватый, невнимательный человек, но не расчётливый. Не настолько.
Она достала вазу, поставила цветы и налила воды. Пальцы чуть заметно дрожали.
А утром, когда Виктор уже уехал, Марина увидела в прихожей его рабочий портфель. Забыл. Раньше она никогда не трогала его вещи, не рылась, не искала доказательств. Но теперь рука сама потянулась к застёжке, и Марина не остановила себя.
Между бумагами и ежедневником лежала распечатанная оценка рыночной стоимости дачи. Рядом — предварительный договор купли-продажи. Дата на нём стояла на три недели раньше того дня, когда Виктор впервые заговорил с ней о продаже.
Значит, с покупателем он обо всём договорился задолго до разговора на кухне. До хризантем. До новых тапочек. До этого мягкого «просто так».
Марина аккуратно вернула бумаги на место, застегнула портфель и поставила его ровно так, как он стоял раньше. Потом вернулась на кухню.
Хризантемы уже начали вянуть. Один стебель согнулся, а белый лепесток упал на клеёнку и лежал там, похожий на маленькую ладонь, которая сдалась.
Она решила поговорить в пятницу. Не потому, что этот день что-то значил, а просто к пятнице у неё уже не осталось сил молчать.
Марина приготовила ужин: картошку с грибами, салат, компот. Самая обычная еда, ничего праздничного и нарочитого. Но впервые за долгое время она стояла у плиты не ради Виктора, а ради себя, потому что этот вечер был нужен прежде всего ей самой.
