В маленькой лавчонке с вывеской «Ткани от Рахили», насквозь пропахшей нафталином, пыльными сундуками и сушёными травами, старая продавщица приподняла очки на переносице и с хитринкой посмотрела на высокого парня, который неторопливо перебирал пёстрые ситцевые куски.
— Возьми-ка, добрый молодец, платочек для невесты, — протянула она певуче и выложила на прилавок тонкую, почти невесомую ткань. — Есть шёлк шемаханский, есть пух оренбургский. Погляди, какая красота, работа — будто паутинка.
— Нету у меня невесты, бабушка, — усмехнулся Иван Клинцов и стряхнул серую дорожную пыль с рукава поношенной куртки. В мыслях он уже видел, как вернётся в родной тихий Богуслав, весь пропитанный вокзальным дымом, чужими дорогами и тяжёлой работой в карьерах.
— Так сестрице возьми. Или матушке. А то сердечной подруге.
— И подруги такой не имеется. Был бы у меня милый дружок — я бы ему сапоги купил, а не платки.
И всё же без покупки Иван не ушёл. Выбрал он не ярко-красный, не огненно-закатный, а глубокий платок цвета индиго: в тени почти чёрный, зато на солнце вспыхивающий густыми синими искрами. Дома он спрятал его на самое дно фибрового чемодана, рядом с уже купленными подарками: серебряной брошью-камеей для матери Марины Викторовны, набором слесарных инструментов для отца Дмитрия Павловича и дорогой книгой о морских путешественниках для младшего брата Егора.
В родные места Иван возвращался после полутора лет разлуки. За это время он успел привыкнуть к одиночеству, научился дорожить тишиной, отвык сочинять длинные письма и был уверен, что стал взрослым, крепким, настоящим мужчиной. В вагоне он сидел у окна и смотрел, как за стеклом тянутся перелески, с которых осенний ветер уже срывал последнюю сентябрьскую позолоту. Телеграмму домой он отправил заранее, ещё за неделю, на станции Ирпень, сунув измятый бланк сонной телеграфистке. Иван был уверен: родители, предупреждённые о его приезде, выйдут встречать его едва ли не к самой околице, с пирогами и радостными слезами. Но всё сложилось совсем иначе.
Поезд пришёл в Богуслав на рассвете. После недавних дождей грунтовую дорогу развезло так, что к тому времени, как Иван добрался до родной покосившейся калитки, сапоги его стали тяжёлыми от налипшей грязи. Калитка оказалась не заперта. Во дворе он первым делом увидел отца: Дмитрий Павлович, согнувшись над тележной осью, сердито тёр её старой тряпкой. Неподалёку Марина Викторовна, подоткнув подол, месила глину у нового погреба.
— Помогай Бог труженикам! — громко крикнул Иван и швырнул чемодан прямо в мокрую траву.
Отец выпрямился не сразу. Сначала замер, потом медленно поднял голову и прищурился, будто перед ним стоял не сын, а призрак из давнего сна. Мать вскрикнула и выронила ведро с глиной.
— Иванушка… А мы всё телеграмму ждём. Думали, ты только к Покрову выберешься.
— Как это ждёте? — Иван нахмурился, почувствовав неприятный укол обиды. — Я же ясно написал, что выезжаю. Уже неделя прошла.
Он ещё не успел договорить, как за спиной щёлкнула щеколда. Во двор вошла девушка. Невысокая, в простеньком ситцевом платье, с тяжёлой дерматиновой сумкой на ремне через плечо. Выгоревшие за лето почти до белизны волосы были стянуты на затылке в тугой узел, а на скулах лежал свежий румянец — не от пудры и не от румян, а от холодного утреннего ветра. Это была почтальонша Юлия.
— Дмитрию Павловичу телеграмма! Только ночью в отделение доставили, я сразу к вам… — звонко начала она, но тут же сбилась, заметив во дворе незнакомого высокого мужчину с тяжёлым подбородком и выжженными солнцем бровями. Под его пристальным взглядом Юлия смутилась и замолчала.
— Вот так штука! — расхохотался Дмитрий Павлович, вытирая ладони о штаны и забирая помятый бланк. — Сын, да ты у нас быстрее молнии! Телеграмма за тобой следом бежала, да всё равно не догнала. Чудеса, да и только!
Но Иван почти не слышал отцовских слов. Он смотрел на Юлию. В этой девушке было что-то тонкое, ранимое и вместе с тем упрямое — как в полевом цветке, который умудрился пробиться сквозь дорожный щебень. Внезапно вспомнив о недавней покупке, он резко наклонился к чемодану, щёлкнул замками и вытащил тот самый платок цвета индиго. Юлия уже собиралась тихо отступить к калитке, но замерла. Иван подошёл к ней, не спрашивая разрешения, набросил прохладный тяжёлый шёлк ей на плечи и завязал хитрым морским узлом, которому научился во время работы в карьерах.
— Держи. Это тебе. И оставайся такой же… растерянной, — сказал он с едва заметной улыбкой.
Юлия осторожно коснулась пальцами гладкого шёлка, пахнувшего чем-то дальним, пряным и незнакомым, и не сумела произнести ни слова. Только ресницы её дрогнули, будто крылышки бабочки. Через миг она уже выскользнула за калитку, унося с собой синий платок и сердце, которое стучало где-то у самого горла.
Часть вторая. Запах мяты и полыни
Весь октябрь Иван прожил как в горячке. По утрам он вместе с отцом возился на крыше: старые доски прогнили, и осенние ливни грозили залить сени. Днём они латали плетень, таскали брёвна для будущей бани, хлопотали возле скотины и птицы. Тяжёлая деревенская работа постепенно выбивала из головы мутную удаль карьерных притонов, однако каждый вечер, стоило солнцу спрятаться за рекой, Ивана с непреодолимой силой тянуло к старой мельнице.
Там, среди зарослей дикой малины, горькой полыни и влажной мяты, его ждала Юлия. Синий платок почти всегда был на ней, только повязывала она его каждый раз по-другому — ловко, аккуратно, почти по-городскому. Девушка знала окрестности до последней тропинки: почтальонская служба приучила её ходить туда, куда другие без нужды не совались. Она рассказывала Ивану, как в военные годы пряталась с матерью по оврагам, как научилась разбирать кривые, неразборчивые адреса на конвертах и как мечтает однажды увидеть настоящее море.
Иван слушал её и вдыхал запах её волос. Юлия мыла их ромашковым отваром, отчего пряди казались мягкими, как шёлк, а кожа в лунном свете приобретала тонкий медовый отсвет. От её близости у него кружилась голова. В ней было много чистоты и доверчивости, но при этом во взгляде вспыхивало такое искреннее восхищение, когда она смотрела на него, что Иван невольно чувствовал себя чуть ли не сказочным богатырём. Юлия не выпрашивала обещаний, не требовала клятв — она просто ждала и верила.
И вот однажды ночью, когда над водой поднялся густой туман, а внезапный дождь загнал их под навес старого сеновала, Иван пообещал: как только устроится в городе, он заберёт её с собой. Он убеждал Юлию, что её скромная должность почтальонши — вовсе не судьба на всю жизнь, что у неё ясная голова и умелые руки. Он говорил, что поможет ей выучиться на фельдшера, ведь она так ловко перевязывает порезанные пальцы деревенским мальчишкам. Юлия плакала от счастья, прижавшись мокрой щекой к его плечу, а синий платок в тот вечер пах дождём, мятой и тёплой надеждой.
Но чем ближе подходил день отъезда, тем тяжелее становилось у Ивана на душе. Ночная страсть уже не пьянила его так безоглядно.
