Загородная резиденция семьи Астаховых-Оболенских шумела и суетилась, точно потревоженный пчелиный рой. До приема оставалось всего три часа, и в каждом уголке богатого дома витало напряженное ожидание праздника, густо замешанное на паническом страхе прислуги перед хозяйкой. Юлия стояла возле длинного стола, застеленного ослепительно белой скатертью, и ловкими, почти автоматическими движениями расставляла старинные столовые приборы согласно строгим правилам классического этикета. За ее спиной замер молодой официант. Руки у парня дрожали, и он даже дышать старался тише. Несколько минут назад он перепутал рыбную вилку с ножом для мяса, а эта женщина, одетая просто, но явно в дорогую домашнюю вещь, заметила ошибку сразу и безошибочно все исправила.
В столовую стремительно вошел распорядитель вечера, Виктор Андреевич, нанятый специально для банкета. Лицо его пылало, в руках он сжимал папку с какими-то списками и пометками. Увидев Юлию со спины, он решил, что перед ним обычная горничная, и, не сбавляя шага, гаркнул таким тоном, будто отчитывал провинившуюся дворовую девчонку:
— Ты! Почему не в фартуке? Всем девушкам велено быть в форме! Если Татьяна Сергеевна заметит этот бардак, я сам вышвырну тебя отсюда, даже не дожидаясь оплаты за вечер!
Юлия едва заметно вздрогнула. Серебряная ложка, которую она держала в пальцах, тихо ударилась о фарфоровую тарелку. Но оборачиваться она не стала. На секунду ее плечи будто окаменели, однако уже в следующий миг она взяла себя в руки. Не произнеся ни единого слова, Юлия аккуратно опустила прибор на салфетку, выпрямилась и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Виктор Андреевич только тогда заметил, с каким почтительным испугом настоящие официанты расступаются перед этой женщиной. Он побледнел, мысленно сопоставил детали и нервно сглотнул, уткнувшись взглядом в свою папку. Но Юлия уже не обращала на него внимания. Она поднималась к сыну, крепко вцепившись в перила так, что пальцы побелели.
В детской спальне пахло теплым молоком, чистым бельем и присыпкой. Годовалый Матвей, ее маленький сын, спокойно спал в кроватке, раскинув пухлые ручонки. Юлия опустилась в кресло рядом и посмотрела на монитор радионяни. От устройства тянулся тонкий провод к блоку видеонаблюдения, установленному в доме ради безопасности ребенка. Камеры показывали холл, часть гостиной и входную зону. Экран мерцал тусклым светом, передавая происходящее внизу в беззвучной черно-белой картинке. Юлия смотрела на эти кадры не столько ради контроля, сколько ради странного, мучительного успокоения, которое сама не могла объяснить.
Внизу, в гостиной, на время превращенной в сверкающий банкетный зал, перед огромным зеркалом в позолоченной раме стояла хозяйка дома — Татьяна Сергеевна Оболенская. Ей исполнилось шестьдесят, но свой возраст она носила не как бремя, а как корону. Спина безупречно прямая, подбородок высоко поднят, взгляд холодный и властный. Она отрабатывала приветственную речь, глядя собственному отражению прямо в глаза. На тяжелом черном шелке ее платья лежало старинное жемчужное колье. Татьяна поправила его кончиками пальцев, и в этом движении чувствовалась не просто привязанность к дорогой вещи, а почти ритуальное поклонение положению, фамилии и статусу.
— Дорогие гости… — произнесла она низким, поставленным голосом, чуть растягивая гласные. — Мы, Оболенские, всегда с радостью принимаем в своем родовом гнезде людей нашего круга, тех, чье происхождение и положение говорят сами за себя…
Она удовлетворенно кивнула своему отражению, словно поставила репетиции высшую оценку. В этот момент дверь гостиной открылась, и на пороге появилась Юлия с ребенком на руках. Матвей уже проснулся. В нарядном костюмчике он вертел головой, с любопытством разглядывая блеск люстр, хрусталь и сияющие поверхности. Юлия хотела всего лишь показать малыша бабушке, дать Татьяне Сергеевне возможность хотя бы несколько минут побыть с внуком до того, как дом окончательно захлестнет праздничная суета. Ее муж, Алексей, сын Татьяны, почти постоянно находился в поездках, и забота о мальчике в основном лежала на Юлии. Свекровь же лишь изредка, по своему высокому дозволению, снисходила до общения с «ребенком». В этом торжественном, напыщенном зале Юлия, без украшений, с волосами, собранными в хвост, выглядела чужой — слишком простой, слишком живой и настоящей.
Татьяна Сергеевна обернулась. Ее ледяной взгляд скользнул по невестке, задержался на малыше, и она уже раскрыла рот, вероятно собираясь высказать замечание о неподобающем внешнем виде Юлии. Но договорить ей не позволил резкий звонок в дверь, прорезавший воздух, как тонкое лезвие.
— Это партнеры Алексея. Они всегда являются раньше времени, — недовольно бросила Татьяна и властным движением руки отпустила невестку. — Иди.
Юлия прижала Матвея к себе и вышла в холл, направляясь к входной двери, за которой начинался вестибюль. Ей хотелось открыть самой. Хотелось первой увидеть мужа, пусть усталого, пусть занятого, но все-таки своего. Хотелось успеть сказать ему хотя бы пару слов до того, как его снова затянет деловая круговерть, разговоры, гости и бесконечные обязанности. Она уже положила ладонь на ручку, когда за спиной прозвучал резкий окрик, хлесткий, как удар плетью. Голос свекрови, подхваченный мраморной акустикой холла, стал еще жестче, еще беспощаднее. Формально приказ был обращен к охране у двери, но каждое слово предназначалось именно Юлии:
— Это прислуга. Не пускать ее! Ее место на кухне, среди таких же, как она, а не у парадного входа, когда в дом прибывают господа!
Юлия замерла. Холодная металлическая ручка будто обожгла ей ладонь. Лиц охранников она не видела, но отчетливо почувствовала, как их тела у двери мгновенно подобрались.
