Тогда я ни словом не напомнила ей об этих деньгах. Не ставила в укор, не вздыхала при каждом удобном случае, не говорила: «Вот, мол, я для тебя…» Но теперь, когда я снова перелистывала свою тетрадь с подсчётами, до меня наконец дошло: моя поддержка давно перестала восприниматься как помощь. Она стала чем-то обязательным. Будто вода из крана — открыла, и течёт.
В январе Наталья набрала меня, чтобы поздравить с Новым годом. Разговор вышел короткий, почти формальный. В феврале позвонила узнать, не привезти ли мне продуктов. Я сказала, что справляюсь сама. В марте прислала снимок Артёма с утренника: на нём он стоял в пиратском костюме, сияющий, с повязкой на глазу. Я ответила: «Красавец». Наталья на это уже ничего не написала.
Если честно, я была уверена: после той сентябрьской фразы про «не сын» она больше не станет просить меня забирать Артёма на всё лето. Думала, обида ей не позволит. Но, как оказалось, я плохо знала собственную дочь.
В середине апреля зазвонил телефон. Я как раз сидела на кухне и перебирала гречку — в пакете завелась мелкая мошкара. Голос у Натальи был слишком весёлый, нарочито лёгкий:
— Мам, привет! Как ты? Слушай, у меня тут вопрос. Лето уже близко, я посмотрела лагеря — цены просто сумасшедшие. Одна смена выходит почти как платёж по ипотеке. Может, ты снова возьмёшь Артёма к себе? Ему у тебя так хорошо было, он до сих пор вспоминает дачу, твою клубнику…
Я пересыпала крупу в таз, стряхнула с ладоней пыль и опустилась на табурет.
— Наташ, ты помнишь, о чём мы говорили в сентябре?
В трубке на несколько секунд стало тихо. Потом она выдохнула:
— Мам, ну сколько можно? Ты всё ещё обижаешься? Из-за денег? Мы же семья.
— Не из-за денег, Наталья. Из-за твоих слов. Ты сказала, что он мне не сын и что я не имею права ничего требовать. Так вот, я и не требую. Я не посторонняя женщина, которая выставляет счёт за услуги. Но брать на себя полное содержание внука на три месяца я больше не буду.
— И что мне теперь, по-твоему, делать? На улицу его выставить? — в её голосе сразу появились металлические нотки. — Ты бабушка. Помогать — твоя обязанность!
— Обязанность — это когда человек должен, Наташ. А я тебе ничего не должна. Я тебя вырастила, дала образование, помогла с квартирой. Теперь я имею право на спокойную жизнь. Хочешь — привози Артёма на выходные. Погуляем, сходим в парк, я его накормлю. Но на всё лето — нет. Я не потяну. И снова влезать в долги из-за твоего «потом подкину» я не собираюсь.
— Ты мне просто мстишь! — резко сказала она. — Ты ни меня не любишь, ни Артёма!
— Люблю. Обоих. Именно поэтому и не хочу повторять прошлогоднее. Ты мной воспользовалась, Наталья. Бесплатно, молча, даже без нормального спасибо. Я пенсионерка, а не спонсор. Моя пенсия — шесть тысяч гривен. Прошлым летом на Артёма ушло двенадцать тысяч четыреста гривен. Это две мои пенсии. Ты мне их вернула?
Она замолчала. Я слышала только её частое дыхание — неровное, напряжённое.
— Я сейчас не могу, — наконец произнесла она глухо. — У меня долги. Ты же знаешь.
— Знаю. Поэтому я и не собираюсь создавать тебе ещё один долг — передо мной. Найди няню, запиши его в школьный лагерь, договорись с соседкой, меняйся с другими родителями. Решай. Ты мама. А я бабушка, которая, как ты сама сказала, не имеет права требовать.
— Ты меня совсем не понимаешь, — выдохнула Наталья и отключилась.
Я ещё долго сидела на кухне, не убирая таз с гречкой. Было горько, будто внутри что-то надломилось. Но вместе с этой горечью пришло странное спокойствие. Я наконец сказала вслух то, что должна была сказать ещё прошлым летом.
В мае Наталья не звонила совсем. Поначалу я даже начала тревожиться: мало ли, вдруг что-то случилось. Потом увидела в соцсетях её фотографию со школьного субботника. Стоит с другими родителями, держит грабли, улыбается. Значит, жива, бегает, справляется.
В первых числах июня она всё-таки позвонила. На этот раз без прежней напускной бодрости. Голос был усталый, приглушённый.
— Мам, я оформила Артёма в городской лагерь при школе. На две смены — июнь и июль. Заплатила семь тысяч двести гривен. Пришлось занять у сотрудницы.
— Нормальное решение, — сказала я ровно. — Там дети под присмотром, кормят, занятия какие-то есть.
— Нормальное? — Наталья всхлипнула. — Ты хоть понимаешь, как мне тяжело достались эти деньги? Я верчусь целыми днями, сплю по пять часов, беру лишние смены…
— Наташ, прошлым летом я тоже вертелась. Только ты этого не видела. Теперь ты сама поняла, чего стоит детское лето. Когда не на кого переложить заботы, сразу находятся и деньги, и силы, и варианты.
— Ты стала жестокой, мама.
— Нет. Я просто перестала быть удобной.
Она положила трубку. Но уже не хлопнула разговором со злостью, как раньше. Скорее будто ушла думать.
А потом пришёл июнь. Я снова приехала на дачу одна. Открыла дом, распахнула окна, долго выгоняла из комнат застоявшийся запах зимы. Сад стоял в цвету, яблони были будто обсыпаны белой пеной, на смородине уже наливались тугие зелёные ягоды.
Галина Петровна, соседка, выглянула из-за забора и спросила:
— Людмила Сергеевна, а внука-то в этом году не привезли?
— Нет, не сейчас. Он в лагерь ходит.
— Да что же так? Небось скучаете?
— Скучаю, — честно ответила я. — Но так правильно.
Вечером я устроилась на веранде с чашкой чая и смотрела, как солнце медленно опускается за деревья. Вспоминала прошлое лето: как мы с Артёмом считали звёзды, как он находил на небе ковш Большой Медведицы и радовался так, будто сам его открыл. Потом я взяла телефон и стала листать фотографии. Вот он перемазанный, в панаме набок, складывает клубнику в эмалированную кружку. Вот мы на колесе обозрения, он машет в камеру ладонью. Вот спит в электричке, уткнувшись щекой мне в плечо.
Сердце, конечно, сжалось. Без него на даче было тише. Слишком тише.
Но сожаления я не чувствовала. Я знала: Артём накормлен, присмотрен, занят делом. А Наталья наконец поняла простую вещь: лето ребёнка — это не бабушкина прихоть и не бесплатное приложение к пенсии. Это организация, силы, время и деньги. Те самые деньги, которые ей почему-то казались мелочью, пока тратила их я, и сразу стали огромными, когда платить пришлось самой.
