Без собственного жилья парню сейчас совсем тяжело: ни нормальной семьи, ни перспектив, да и девушки на тех, у кого за душой ничего нет, особо не заглядываются.
Я сидела молча, спрятав руки под столом, и так стиснула пальцы, что ногти болезненно впились в кожу ладоней. «Родные»… Слово звенело в голове издёвкой. Мать, которая без малейшего сопротивления готова отдать меня на растерзание ради спокойствия в доме, ради капризов грубого отчима и удобства его разбалованного сына. Виктор Андреевич, для которого память о моём отце была чем-то вроде мусора, который можно размазать каблуком. И Матвей — мой брат по крови, видевший во мне не человека, не сестру, а всего лишь неприятную юридическую помеху на пути к бесплатной квартире.
И именно тогда во мне что-то оборвалось. Не тихо и незаметно, а резко, с внутренним хрустом, будто лопнула последняя тонкая нить, связывавшая меня с прежней собой. Та Алина, которая годами терпела, обижалась, плакала в подушку и всё ждала, что мама когда-нибудь встанет на её сторону, исчезла прямо там, за этим столом. Вместо неё осталась другая женщина — спокойная, холодная, внимательная и очень хорошо понимающая, что делать дальше.
Я мгновенно вспомнила разговор с юристом, к которому сходила ещё до этой поездки. Консультация была долгой, обстоятельной, по вопросам наследства, долевой собственности и жилищных споров. Тогда специалист разложил ситуацию почти по пунктам: «Алина Дмитриевна, в одном они не лгут: продать одну шестую долю в обычной квартире чужому покупателю по нормальной цене действительно крайне сложно. У остальных совладельцев есть преимущественное право покупки, это предусмотрено статьёй 362 Гражданского кодекса Украины. Но заставить вас отказаться от доли, подарить её или подписать что-то против вашей воли не сможет никто. Ни родственники, ни нотариус, ни суд. А если они начнут давить, угрожать или откажутся выкупать вашу часть за адекватную рыночную стоимость, существует полностью законный способ, достаточно жёсткий, но действенный. После него они сами пожалеют, что решили сэкономить на вашей доле».
Эти слова всплыли в памяти так ясно, словно юрист стоял рядом и снова спокойно объяснял мне каждую деталь. И в тот же миг в голове сложился план. Чёткий, последовательный, почти безупречный. План, после которого Виктор Андреевич и его драгоценный сын ещё не раз вспомнят, как легко бросались словами о моём отце.
Я медленно вдохнула, заставила лицо стать мягче, расслабила плечи и опустила взгляд. На губах появилась слабая, виноватая улыбка человека, которого вроде бы окончательно прижали к стене.
— Хорошо… — произнесла я тихо, даже носом шмыгнула для убедительности, будто их напор всё-таки меня добил. — Наверное, вы правы. У меня правда нет ни сил, ни желания годами ходить по судам, тратить деньги на адвокатов и ссориться с вами окончательно. И с тобой, мама, тоже не хочу рвать всё до конца. Одна шестая — слишком маленькая часть, чтобы из-за неё начинать настоящую войну.
Виктор Андреевич шумно выдохнул, словно только что продавил тяжёлую дверь плечом. Багровое напряжённое лицо тут же разгладилось, а рот растянулся в самодовольной ухмылке. Так улыбается хищник, уверенный, что добыча уже не вырвется.
— Вот это другой разговор! — громыхнул он, довольно потерев ладони. — А то упёрлась, как не знаю кто. Умная же девчонка, когда мозги включаешь. В мать пошла, значит, не совсем пропащая. Наталья, чего сидишь? Доставай коньяк из серванта, отметим семейное согласие и победу здравого смысла!
— Подождите, Виктор Андреевич, коньяк не нужен, — мягко перебила я, слегка подняв руку и снова отвела глаза, будто мне было неловко. — Завтра утром к вашему нотариусу я всё равно не смогу поехать. У нас в IT-компании начался серьёзный годовой аудит, приехала проверка из головного офиса. Директор меня просто не отпустит, физически не отпустит с работы. Давайте поступим нормально и без спешки. Вы подготовьте все бумаги: соглашение, договор дарения доли на Матвея, всё, что скажет ваш нотариус. А ровно через две недели встретимся у него в кабинете, и я подпишу документы без скандалов и лишних разговоров. Мне нужно только закрыть рабочие хвосты, чтобы потом никто меня не дёргал.
Матвей недовольно скривился и, не выпуская телефона из рук, буркнул:
— Две недели — это долго. Мы с Полиной уже спальню выбрали, там скидка, акция скоро закончится.
— Матвей, помолчи! — рявкнул на него отец, но без прежней злости, скорее по-хозяйски. Он уже наслаждался победой. — Неделей раньше, неделей позже — какая разница? Главное, что девка одумалась и без судов всё подпишет. Ладно, Алина. Ждём твоего звонка. Только смотри мне, без выкрутасов.
— Без выкрутасов, Виктор Андреевич, — почти неслышно ответила я, поднимаясь из-за стола. — До встречи.
Я вышла в подъезд и осторожно притворила за собой дверь. Из квартиры тут же донёсся довольный гогот, весёлые голоса, хлопанье дверцы серванта. Они праздновали. Радовались тому, что, как им казалось, окончательно сломали «неблагодарную эгоистку».
Но именно в тот вечер они допустили ошибку, которая должна была обойтись им куда дороже, чем честный выкуп моей доли.
Две недели пролетели быстро. В назначенный день Виктор Андреевич, Наталья Викторовна и сияющий от нетерпения Матвей сидели в нотариальной конторе и то и дело поглядывали на часы. Стрелки приближались к одиннадцати. На столе уже лежал подготовленный договор дарения моей доли, бумаги были разложены аккуратной стопкой, нотариус ждал только моего появления.
А меня не было.
Мой телефон оказался выключен наглухо. Ни звонки, ни сообщения не проходили.
— Да где её носит?! — прорычал Виктор Андреевич, тяжело шагая по кабинету от стены к стене. — Наталья, набирай ещё раз! Она что, издевается над нами?
Мама сидела бледная, нервно теребила ремешок сумки и послушно снова нажимала на вызов. Матвей хмурился всё сильнее, явно уже представляя, как уплывает его новая спальня, ремонт и красивая семейная жизнь, которую они с Полиной успели распланировать в чужих метрах.
И тут дверь кабинета открылась.
Но вошла вовсе не я.
На пороге появился незнакомый мужчина лет сорока: высокий, широкоплечий, в строгом, но заметно поношенном полуспортивном костюме. Он двигался спокойно, даже лениво, насвистывая себе под нос какой-то простенький мотив. Взгляд у него был тяжёлый, цепкий, как у человека, который повидал десятки чужих квартирных войн и давно перестал чему-либо удивляться. Следом за ним вошёл скромный молодой юрист с папкой в руках.
