Екатерина смотрела на сестру и не могла отвести глаз. Безупречная укладка, свежий французский маникюр, мягкий дорогой свитер — такой, за который она сама отдала бы, наверное, четверть ипотечного платежа и потом месяц считала бы каждую копейку.
И всё равно внутри что-то болезненно сжалось. Родная ведь. Младшая. Третий день, говорит, на одной гречке. Завтра выселят. Мама перед смертью действительно просила не бросать Алину и приглядывать за ней. А Екатерина всю жизнь тащила на себе чужие беды так, будто это была её обязанность, а не выбор.
— Телефон у меня в коридоре, — глухо произнесла она, будто вытолкнула слова через силу.
Алина тут же подняла на неё мокрые глаза.
— Пойдём, — добавила Екатерина. — Нажму я эту твою оплату. Но запомни: это последний раз. Дальше сама разбираешься.
— Ой, Катюшенька! Спасибо! Ты самая лучшая!
Алина всплеснула руками, подскочила с табурета и почти бегом направилась в прихожую, словно боялась, что сестра передумает.
— Сейчас достану телефон, он почти сел, но должен включиться. Проверим статус платежа!
Она кинулась к куртке, которую до этого бросила на пуфик. Движение было резким, суетливым. Широкий рукав её модного свитера задел плотный бумажный пакет с глянцевым логотипом бутика — тот самый, который Алина так бережно поставила на тумбочку.
Пакет качнулся.
— Ай! — пискнула она и попыталась ухватить его на лету.
Но вышло только хуже. Рука толкнула пакет сильнее, и тот с глухим хлопком рухнул на плитку. Изнутри покатились тяжёлые стеклянные флаконы с массивными золотистыми крышками. Две сыворотки, блестящая баночка дорогого крема, высокий пузырёк тоника — всё это зазвенело по кафелю, будто издевательски громко.
Следом из пакета выползла длинная белая лента чека.
— Не надо! Я сама, сама всё соберу! — Алина мгновенно опустилась на колени и заслонила собой косметику.
Но Екатерина стояла ближе. Она молча наклонилась, подняла чек и провела глазами по строкам.
Омолаживающая сыворотка с пептидами. Крем с муцином улитки. Лосьон для сияния кожи. Ещё какая-то эссенция, название которой Екатерина даже не стала дочитывать.
Внизу, жирно напечатанная, красовалась итоговая сумма.
— Семнадцать тысяч сто шестьдесят гривен? — медленно произнесла она.
Алина замерла на секунду, а потом снова начала лихорадочно сгребать флаконы обратно, не поднимая взгляда.
— Понятно, — тихо сказала Екатерина. — Семнадцать тысяч, Алина.
— Катюш, ну это… это старая подарочная карта! — быстро выпалила сестра.
Она поднялась с пола и прижала пакет к себе так, будто внутри лежали не банки с кремом, а семейные драгоценности. Голос у неё стал резким, с надрывной истеричной ноткой.
— Мне бывший на день рождения дарил! Я только сегодня нашла её в старой сумке. И там ещё акция была, понимаешь? Два средства по цене одного. Ну грех же было не взять!
Екатерина опустила взгляд на нижнюю строку.
— Подарочной картой сдачу не возвращают, — сказала она ровно. — А здесь написано: оплата с банковской карты.
Она ткнула огрубевшим от работы пальцем в чек.
— И время покупки — два часа назад.
— И что теперь?! — Алина резко отступила назад и вскинула подбородок. — Мне на этих курсах нужно нормально выглядеть! Там серьёзные люди, наставники, успешные предприниматели. Я не могу прийти туда с усталым лицом и дешёвым кремом!
Екатерина молчала.
— Это вложение в себя, если хочешь знать! — Алина уже почти кричала. — Ты просто не понимаешь. У тебя вообще нет вкуса к жизни. Ты привыкла ходить в своих растянутых штанах, варить суп из костей и считать каждую гривну, а я так не могу!
Екатерина всё ещё держала в руках длинный белый чек. Цифры перед глазами не расплывались — наоборот, становились пугающе чёткими. Семнадцать тысяч сто шестьдесят гривен за баночки, пока она сама каждый месяц задыхалась под ипотекой.
