— Зато со мной разговаривать ты умеешь? — тихо спросила я. — Ты вообще понимаешь, чего я ждала от тебя там, за столом? Не скандала. Не того, чтобы ты выставил собственного отца за дверь. Мне нужна была всего одна фраза: «Пап, при посторонних так не говорят». Одна-единственная. Мне важно было увидеть, что ты рядом со мной не только на словах.
Дмитрий опустил голову ещё ниже. Я смотрела на его затылок, на маленькую родинку возле уха, на эти ссутулившиеся плечи — совсем как у провинившегося мальчишки, — и внутри у меня стало пусто. Я вдруг ясно поняла: быстро он другим не станет. Возможно, когда-нибудь, если отец скажет что-то настолько жестокое, что промолчать уже будет невозможно, Дмитрий и сумеет возразить. Но не сегодня. Сегодня он всё ещё был сыном, который боится нарушить привычный порядок.
— Иди, — сказала я наконец. — Возвращайся к гостю. Скажи, что всё нормально. Я скоро поднимусь.
Он постоял рядом ещё несколько секунд, будто ждал от меня другой реакции, потом коротко кивнул и ушёл в квартиру. Сквозь дверь я услышала его голос: он бодро объяснял, что Алина просто вышла подышать воздухом. Говорил почти весело, так, словно ничего особенного не произошло. Он уже натянул на себя эту семейную маску: «у нас всё хорошо». От этого мне стало ещё горше.
Я спустилась во двор. На улице горели жёлтые фонари, снега ещё не было — октябрь только перевалил за середину. Под ногами сухо шуршала листва. Я шла к соседнему дому, где Максим жил с матерью, и снова прокручивала в голове ужин. Особенно ту фразу свёкра: «с её-то багажом». И то, как Виктор Андреевич попытался его остановить. Посторонний человек оказался деликатнее, чем родной. Это было не мелочью. Это многое объясняло.
Дверь мне открыл Кирилл. Он уже был в пижаме, но спать ещё не собирался: они с Максимом смотрели какой-то фильм про роботов. Я извинилась перед Кирой за поздний визит, сказала только: «Семейные обстоятельства». Она понимающе кивнула и расспрашивать не стала.
По дороге обратно Кирилл крепко держал меня за руку и без умолку рассказывал, как Максим уговорил маму купить новую приставку, потому что старая совсем перестала включаться. Я слушала его вполуха. Мысли всё равно возвращались к Дмитрию. Скорее всего, он так и не понял, почему я поднялась из-за стола. Для него это выглядело как очередная моя обида, неловкий момент, который нужно было поскорее сгладить. А для меня это стало границей. В тот вечер я перестала быть «невесткой с прошлым» и снова почувствовала себя человеком, который сам решает, сколько ещё терпеть.
Когда мы подошли к подъезду, из дверей как раз вышел Виктор Андреевич. Увидев меня, он остановился и кивнул. Кирилл сразу побежал вперёд, к лифту.
— Алина, — произнёс он.
Кажется, впервые он обратился ко мне по имени.
— Простите меня, пожалуйста. Честно, если бы я предполагал, во что всё выльется, я бы не пришёл. Нехорошо получилось. Очень нехорошо.
— Вам-то за что извиняться? — устало ответила я.
Он вздохнул.
— Я Олега Викторовича знаю уже лет тридцать. Он, в общем, не злой человек. Но у него есть одна беда: он не замечает, когда ранит. Ему кажется, что если он говорит «по-семейному», значит, ему позволено всё. Когда-то он точно так же при мне наставлял свою жену. Я сидел рядом и не знал, куда глаза деть.
— И что вы тогда сделали? — спросила я.
— Ничего, — честно сказал Виктор Андреевич. — Ровно как сегодня. Только вы хотя бы смогли подняться и ответить. А тогда Любовь молчала, и я молчал вместе с ней. Мне до сих пор за это стыдно.
Он попрощался и пошёл к остановке, а я поднялась на свой этаж.
В квартире стояла странная тишина. Свёкор сидел в комнате на диване и смотрел перед собой неподвижным взглядом. Так он всегда делал, когда о чём-то думал. Дмитрий был на кухне: складывал грязные тарелки в раковину. Увидев меня, он замер с тарелкой в руках.
— Быстро вы.
— Кирилл не хотел уходить, — сказала я. — Пойдём, сынок, раздевайся.
Дмитрий немного помолчал, потом произнёс:
— Отец скоро уйдёт. Я ему сказал.
Я посмотрела на него внимательнее.
— Что именно сказал?
— Что если в следующий раз ему захочется обсудить твой «багаж», пусть делает это хотя бы без гостей. И вообще пусть сначала подумает, стоит ли такие вещи произносить вслух.
Я не сразу нашлась с ответом. Не знала, верить ли ему, не знала, хватит ли этого хоть на что-то. Но Дмитрий не отвёл глаз. И для него это уже было почти подвигом.
— Понимаешь, — сказала я после паузы, — дело не только в том, что был гость. Дело в том, что ты сам долго считал подобное нормальным. А для меня это не норма. Я не хочу, чтобы Кирилл рос с уверенностью, будто человека можно разбирать при всех по косточкам и называть это заботой.
Дмитрий кивнул. И впервые за долгое время не стал спорить, не стал оправдываться, не начал объяснять, что я всё неправильно поняла.
— Я поговорю с ним, — сказал он. — По-настоящему. Может, не сегодня, но завтра обязательно. Я понял.
Олег Викторович ушёл примерно через сорок минут. В прихожей он задержался, уже взявшись за дверную ручку, и обернулся ко мне. Я стояла у входа в комнату.
— Не держи зла, дочка, — сказал он без своей обычной снисходительной улыбки. — Я не хотел тебя обидеть. Правда.
— Я не держу зла, — ответила я спокойно. — Я просто больше не собираюсь сидеть молча и слушать такое.
Он несколько секунд смотрел на меня, будто хотел возразить или добавить что-то важное, но так и не решился. Потом надел шапку и вышел.
Кирилл к тому времени уже крепко спал в своей комнате. Дмитрий домывал посуду. Я прошла на кухню и села на табурет. На столе всё ещё стояла хлебница из маминого дома. Я провела пальцами по её плетёному краю и вдруг подумала: ведь она тоже из того самого «багажа». Всё, что я принесла с собой в эту семью, — память, прошлое, привычки, боль, вещи из прежней жизни — всё это мой багаж. Он никуда не исчезнет и не должен исчезать. Вопрос только в том, кто и каким тоном берётся о нём говорить.
