В комнате будто разом выключили воздух. Роман, до этого молча наблюдавший за происходящим, резко помрачнел.
— Какой ещё запрет? — его голос стал низким и неприятным. — Мне говорили, что с квартирой всё в порядке.
Мария спокойно достала из папки копию судебного определения, полученную утром, и протянула ему.
— Обеспечительная мера. Запрет на любые регистрационные действия из-за иска о нарушении условий договора содержания. Мой брат пять лет не вложил в уход за бабушкой ни гривны, хотя по документам обязан был это делать. Теперь он должен мне сумму, соответствующую половине стоимости этой квартиры. Пока долг не погашен, продать жильё нельзя.
Роман медленно повернул голову к Андрею. В его взгляде не осталось ни дружелюбия, ни терпения.
— Значит так, «деловой человек», — процедил он. — Ты мне рассказывал, что объект чистый. А теперь выясняется, что на нём судебный запрет. Ты понимаешь, что если сделка срывается по твоей вине, задаток возвращается в двойном размере?
Андрей побелел так, словно из него выкачали всю кровь.
— Рома, погоди… Это недоразумение. Она специально всё устроила, она мне мстит. Я разберусь, слышишь? Всё решу!
— Один миллион двести тысяч гривен, — сухо сказал Роман. — Завтра до вечера. Не будет денег — разговор пойдёт иначе.
Когда покупатели вышли, квартира превратилась в поле боя. Ольга рыдала навзрыд, обвиняя Марию в том, что та «губит их будущего ребёнка». Андрей метался из угла в угол, судорожно набирая кому-то номер и требуя срочно найти юриста, который «снимет этот бред». А спустя полчаса на пороге появилась мать.
— Мария! — она едва вошла, сразу опустилась на стул и прижала ладонь к груди. — Что ты натворила? К Андрею пришли страшные люди! У него нет таких денег! Ты хочешь, чтобы твоего брата посадили или чтобы с ним что-то сделали? Немедленно забери заявление!
Мария смотрела на неё долго, устало, почти без злости.
— Мам, а где ты была все эти пять лет? Когда я ночами сидела у бабушкиной кровати и плакала от бессилия? Ты хоть раз спросила, есть ли у меня деньги на еду? Нет. Ты спрашивала только, как там Андрей. Так вот, Андрей уже взрослый. Пусть теперь сам отвечает за свои решения.
Но самое тяжёлое было ещё впереди. Мария вынула из сумки старую сберкнижку и потёртую аудиокассету, найденные на дне бабушкиной шкатулки вместе с письмом.
— Помните бабушкин диктофон? Она иногда записывала себя, когда оставалась одна.
Мария нажала кнопку воспроизведения.
Из динамика послышался слабый, дрожащий голос Татьяны Ивановны:
«…сегодня Андрей снова не пришёл. Обещал привезти лекарства, а потом сказал, что дорого. Машенька плачет в ванной, думает, что я не слышу. Господи, прости меня, что я поверила ему и подписала ту бумагу… Андрей сказал, если откажусь, Марию отправит в психиатрическую больницу, а меня — в интернат. Я его боюсь… Только Машеньке не говорите, он ей навредит…»
После этих слов в комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы. Мать закрыла лицо ладонями. Андрей отступил к стене и больше не пытался кричать.
— Иск я не заберу, — негромко произнесла Мария. — Более того, подам ещё один. О признании дарственной недействительной, потому что она была подписана под давлением и угрозами. И свидетели найдутся. Соседка слышала, как ты орал на бабушку в день, когда приезжал нотариус.
Прошло полгода.
Мария осталась жить в той самой старой хрущёвке. Суд она выиграла: не всю квартиру целиком, но значительную долю. Этого оказалось достаточно, чтобы затем выкупить у Андрея оставшуюся часть почти за бесценок. Ему срочно требовались деньги, чтобы рассчитаться с Романом.
Андрей с Ольгой теперь снимали тесную однокомнатную квартиру на окраине. Мать почти каждый день пыталась дозвониться Марии и жаловалась на «неблагодарного сына», который уже требовал продать её собственную дачу, лишь бы закрыть очередные кредиты.
После шести вечера Мария больше не брала трубку.
Она записалась на курсы дизайна, купила новый холодильник — именно тот, о котором давно мечтала, — и впервые за пять лет начала собираться в отпуск. К морю.
На её странице в соцсетях под фотографией с чемоданом появилась короткая подпись:
«Иногда, чтобы наконец начать жить, нужно перестать быть удобной для тех, кто никогда этого не ценил».
